Не дай ему уйти

      День на праздник Второго Посева выдался тёплым и солнечным, в воздухе пахло водой, землёй и молодой травой. Улицы города заполонили нарядно одетые горожане и пришедшие из окрестных деревень селяне, торговцы сладостями и безделушками зазывали покупателей, пахло жареным мясом, хлебом, мёдом, ароматной водой. На главной площади Колодезного района натягивали канаты канатоходцы, солдаты устанавливали мишени для стрельбы и проверяли луки, то там, то тут разыгрывались музыканты, а в воздухе витал дух весны, лёгкости и удовольствия.       В театре, куда уже потихоньку начали стекаться зрители в предвкушении удовольствия, прислуга сметала последний мусор со скамей, лестниц и сцены, маги проверяли установленные по всему периметру театра артефакты, усиливающие звук, певцы распевались, актёры готовились, танцовщицы одевались, причёсывались и красились.       – Без боевого раскраса никуда! – фыркнула Нетти, подставляя лицо гримёру.       Первыми сегодня выступали певцы с гимнами и славословиями Кинарет, даровавшей народу Скайрима не очень суровую зиму и дружную тёплую весну, Аркею, богу смерти и рождения, а также просто с песнями о весне и работе селян на полях. Девушки-танцовщицы, столпившись у боковых дверей, ведущих на сцену, послушали их, построили глазки старшеклассникам Коллегии Бардов, выглядывавшим из противоположных дверей, и под шёпот маэстро побежали строиться на свой выход.       Танцевальную пьесу, с которой они выступали сегодня, сочинили ещё в прошлом году, её тогда начали репетировать, но потом почему-то сняли, и девушки танцевали другую, а на этот праздник Второго Посева всё же поставили. Начиналась она с того, что невеста проводила жениха на войну, недолго страдала и завела себе любовника. Жених тоже верностью не отличился и пошёл по любовницам, но, узнав об измене невесты, решает отомстить, и для этого вызывает Вермину, чтобы та наслала на неё кошмары. Ночь, девушка засыпает, и ей снятся привидения и живые скелеты. Она просыпается, понимает, что кошмары наслал на неё её жених, вызывает Хирсина и просит его расправиться с ним. Жених убегает от оборотней, но падает раненый. Его невеста, осознав, что она натворила, бросает любовника и бежит искать жениха. Её, уже наяву, преследуют кошмары Вермины. Она находит жениха, истекающего кровью, врачует его раны, и в это время их настигают оборотни Хирсина. Жених и невеста пытаются убежать, но оборотни и нежить их окружают. Они танцуют свой последний танец, готовясь проститься с жизнью, но в это время появляется Мара, её благословение распугивает даэдрических тварей и связывает брачными узами жениха и невесту. Новоиспечённые муж и жена счастливо танцуют в окружении цветов, и пьеса на этом заканчивалась.       – Я бы вместо того, чтобы простить его, – сообщила Малиэль, танцевавшая эту самую неверную возлюбленную, – сковородкой бы приголубила.       – А я бы её любовника топориком приголубил, – согласился с ней «жених», имени которого Ливия так и не узнала.       – Да и с даэдра связываться, – согласилась Петрея, расправляя юбку платья, в котором она танцевала одну из подружек невесты, – не самая разумная мысль.       – В этой пьесе, – усмехнулась Сурана, – разумность и близко не стояла… Ливия, у тебя чепчик съехал.       Одна из служанок поспешно закрепила у Ливии на голове чепчик, флейтисты заиграли вступление, и танцовщицы-подружки весело высыпали на сцену.       Солнце, весна, тёплый ветер обдувает лицо и руки, а тело само, подчиняясь музыке, делает то, что нужно. Разворот, разворот, притоп, взяться за руки, отбежать назад, притопнуть, вернуться вперёд, рассыпаться, найти руки Петреи, покружиться с ней и весело откатиться в сторону, уступая место на сцене дружкам жениха. Посмотреть, как танцуют они, подбежать к своему партнёру и закружиться теперь уже с ним, а потом откатиться каждый в свою сторону и уступить место главным виновникам «торжества».       А потом бежать переодеваться в девушку лёгкого поведения.       Над этим эпизодом маэстро и автор ругались долго и вдохновенно. По задумке автора «девушки лёгкого поведения» должны были быть полуодетыми, а неверный жених должен был их лапать довольно откровенно. Но танцовщицы возмутились, а маэстро заявил, что это танец, а не бордель, а потому девушки будут одеты полностью, то есть оголить допускалось только руки, и лапать их жених будет лишь условно. Автор пытался настаивать на своём, скандал дошёл до совета по надзору за нравственностью, там автору настучали по голове, и он приутих. Единственное, что разрешили оставить танцовщицам, – это яркий макияж, а фривольные платья они надевали поверх плотных лосин и рубах.       – Хоть бы Ромилий не узнал меня в этом ужасе, – вздохнула Валерия, подставляя лицо гримёру.       «Хоть бы Дивад не узнал меня в этом ужасе», – ей в тон подумала Ливия.       Впрочем, ничего жуткого в танце девушек лёгкого поведения не было – маэстро решительно убрал все намёки на пошлость и откровенность, а потому самым неприятным остался сам факт, что приходится танцевать за такого персонажа. Все вздохнули с облегчением, когда сценка закончилось, и упорхнули за кулисы, где гримёры сноровисто взялись смывать с них яркий макияж и гримировать их в привидения и скелеты. Ливия, танцевавшая главного кошмарика, натянула чёрные лосины и мохнатую рубаху, вытащила из складок хвост, а в довершение образа закрепила на голове обруч с двумя рожками.       – Впечатляет, – оценила Петрея, одеваясь рядовым привидением.       – Было бы жутко, – хихикнула Онна, выряжаясь скелетом, – если бы не было так смешно.       Декорации меняются на изображение ночного города, неверная невеста засыпает, флейты начинают звучать беспокойно, в них вливается завывание буцин, тревожно ударяют барабаны – и Ливия выступает на сцену. Одна, под взглядами тысяч глаз.       И где-то среди этих тысяч – чёрные глаза Дивада…       Крадучись, обойти спящую невесту, злорадно потереть руки, топая, оббежать сцену, напугать зрителей – те не сильно испугались, но образ оценили – а затем дёрнуть невесту, чтобы она проснулась, и заплясать перед ней устрашающий танец, попутно вызывая привидений и скелетов, а потом, оставив перепуганную невесту одну, сбежать за кулисы. Оттуда понаблюдать, как танцоры, одетые оборотнями, гоняют по сцене жениха, потом выбежать и погонять по сцене невесту, потом вместе с оборотнями погонять их обоих, с выходом Мары испугаться, попытаться слиться с полом и тихо уползти за кулисы, где гримёры спешно начинают гримировать их в цветы. Легко отплясать последний танец, упорхнуть за кулисы, послушать бурные рукоплескания и перевести дыхание – всё. Они своё оттанцевали.       На сцену снова вышли флейтисты и арфисты с певцами, развлечь публику перед следующей пьесой. Ливия смыла косметику, один из гримёров дополнительно протёр ей лицо какой-то жидкостью, убедился, что теперь она похожа на саму себя, а не на девушку лёгкого поведения и не на умертвие, она переоделась и поспешила в соседние помещения для актёров, где сейчас заканчивали последние приготовления её одноклассники.       Пьеса, которую они ставили на праздник Сердца, имела бешеный успех. Комиссия от совета по надзору за нравственностью пришла к ним на следующий день, ученики и мастера как по нотам разыграли искренность и невинность, весьма натурально расстроились, когда их обвинили в распутстве, а Ливия с Петреей даже расплакались. Комиссия не выдержала такого единодушия, стушевалась и признала, что пьеса вполне годная… только из неё следует убрать пару спорных моментов. Ученики с жаром согласились – конечно же, почтенная комиссия во всём права и они всё сделают так, как она говорит – и поборники чистоты нравов удалились, не совершив никаких репрессий. А незадолго до праздника Второго Посева в Коллегию явился один из эдилов[33] города и сообщил, что народ жаждет увидеть перевоспитание распутного мужа ещё раз, и старшеклассники вынуждены были снова репетировать её.       – Ты здорово танцевала, – Эдис и Мьяда подхватили её под руки и потащили гримировать на этот раз в старуху, – молодец!       – Кошмарик из тебя был что надо, – хохотнул ей вслед Висенте.       – Самый удачный персонаж, – согласился Дивад.       – Что, – поддел приятеля Тальсгар, – теперь каждую ночь сниться будет?       – Уже начал…       Пьеса на этот раз была отрепетирована лучше, чем на праздник Сердца, некоторые моменты по требованию блюстителей нравственности были вырезаны – те же звуки поцелуев и постанывания, которые издавали Хвита и Мьяда за стогом сена – пару сценок, наоборот, добавили, но в целом всё было то же самое, что и первый раз. Хвита стоически переносил обстрел яйцами и картофелинами, один раз в него прилетел и солёный огурец – помидоров на этот раз не было, видно, все съели ещё зимой. Мьяде посочувствовали, у коня спросили, кто кого имел ночью, а Петрее кто-то из зрителей предложил выйти за него замуж.       – Я видел, где сидели блюстители нашей морали, – сообщил всем Гейлир, когда пьеса закончилась, а Хвиту отбили от толпы, жаждущей подправить ему морду. – Они ржали, как кони.       – Значит, – сделал вывод Леоне, – на этот раз они не будут промывать нам мозги, а нам не придётся изображать из себя невинных младенцев. А то прошлый раз ещё бы чуть-чуть – и я бы светиться неземным светом начал.       А на пути на главную площадь, где должны были выступать канатоходцы, Ливия отстала от ребят. Сначала она услышала, что кто-то в толпе упомянул Имперский город, поэтому притормозила, чтобы послушать. Потом вроде бы разобрала «Десятый легион» и услышала имя легата Джонны, но подобраться ближе к тем, кто это говорил, не получилось – плотная толпа оттеснила её и от них, и от одноклассников, а достаточно хрупкой имперке противостоять толпе рослых и дюжих нордов, запрудивших улочки, было сложно. На главной площади, куда её буквально вынесла толпа, Ливия попробовала высмотреть хоть кого из знакомых, но высокорослые норды вокруг сильно ограничивали кругозор, попыталась пробиться чуть в сторону, чтобы хотя бы стать около стены, но куда там – толпа выпускала только назад.       А когда Ливия уже смирилась, что всё зрелище ей, похоже, досталось в праздник Самой Длинной Ночи, а сегодня не судьба, над ней завис Цицеро. На нём был костюм медведя, только голову украшал пёстрый шутовской колпак.       – Кошмарик, – заплясал он на канате – бубенцы на его колпаке мелодично зазвенели, – тучка-кошмарик, ах, тучка умеет превращаться в кошмарик. Тучка пойдёт к Цицеро? Цицеро любит вкусные тучки, ах, мягонькие тучки, тёплые тучки…       Ливия засмеялась, а Цицеро, как и прошлый раз, нырнул вниз, повис на страховочном ремне, и в следующее мгновение она почувствовала, как стремительно летит вверх. Шут, однако, на этот раз никуда не побежал, а сел на канат и посадил Ливию рядом с собой, крепко придерживая её за талию. Девушка вцепилась в его медвежий наряд, стараясь не смотреть вниз, на людей, кажущихся такими далёкими.       – Цицеро, – спросила она, боясь шелохнуться, – ты помнишь меня?       Он сидел на канате, как на стуле, даже слегка болтал в воздухе ногами. Вот как это возможно, как? И магией себе он не помогал, хотя поговаривали в своё время, что небольшие магические способности у него есть. Ливию Сергий как-то пытался обучать простейшим заклинаниям, но всё, на что она оказалась способна, – это послать направленный магический импульс, чтобы активировать амулет. Но чувствовать присутствие магии она умела, и на Цицеро сейчас не было никакой магии.       Ещё в Чейдинале, помнится, знакомый канатоходец рассказывал ей, что магии, способной помочь акробатам держать равновесие, нет, вернее, это уже уровень мастеров, а какой же мастер магии пойдёт в уличные шуты? По его словам, проще сжечь толпу нежити, заморозить озеро или устроить ураган, чем помочь себе, и тем более товарищу, сохранять равновесие во время трюков. А Цицеро без всякой магии бегает по канатам, как по дороге, и сидит на канате, как на стуле…       – Цицеро помнит тучку, – хохотал он, болтая в воздухе ногами. – Тучка, капитанская тучка. Вкусные апельсины тучка приносила Цицеро, да, Цицеро!       … Было это лет десять назад, они с Каро лазили в сад Марцеллы за апельсинами, а Цицеро сидел под домашним арестом – Ливия не помнила уже, за что родители запретили ему выходить из дома. Так они принесли ему два апельсина, чтобы ему не было грустно.       – Только темно у тучки дома, темно, – Цицеро болтал ногами, начиная потихоньку раскачиваться на канате, так что Ливия покрепче вцепилась в него. – Темно, совсем темно…       Он раскачался сильнее, вскочил на ноги, легко подхватил Ливию на плечи и побежал по канату – Ливия и не заметила, в какой момент он успел отсоединить страховочный ремень. Толпа внизу заахала. Цицеро добежал до крыши, перебежал по карнизу, перепрыгнул на другой канат и побежал по нему.       Как такое возможно?       – Не светит дома солнышко, не светит дома тучка, не светит дома облачко… Жди, тучка, едет тот, кого ждёт тучка!       – Ты о чём?       – Я тучка, тучка, тучка, – громко загорланил Цицеро совершенно ровным голосом, словно бы не бежал он сейчас по канату с нею на плечах, – я вовсе не медведь, ах, как приятно тучке по небу лететь…       Прыжок, канат спружинил под Цицеро, и тот легко перемахнул на соседний канат над саженной пропастью, над головами людей. Ливия впилась пальцами в медвежий костюм.       – Едет тот, – снова саженный прыжок на следующий канат, – кого ждёт тучка! Цицеро тут! – прыжок. – Цицеро там! – снова прыжок. – Жди, тучка! – прыжок – и Цицеро легко приземляется на покатый склон крыши. – Бери свою тучку, солдат.       Её подхватили руки Дивада. Ливия вцепилась в него, понимая, что уже не отпустит, и ей плевать, что подумает он и все остальные, потому что перед глазами до сих пор мелькали сотни голов далеко внизу, а они летят над ними, без страховки, без ничего, и приземлиться нужно на тонкий канат. Промахнись Цицеро на вершок – и всё…       Дивад, легко взобрался с нею по нагретой на солнце черепичной крыше на карниз третьего этажа, где их уже ждали Тальсгар и Ураг, посадил на уступ и попробовал отцепить её руки от себя. Ливия, глядя вниз на сотни голов, таких маленьких и далёких, отчаянно замотала головой.       – Всё уже, всё, – с лёгким смешком смущения попытался уговорить он её, но Ливия лишь смотрела вниз, мотала головой и крепче цеплялась за него. И только когда Ураг сунул ей кружку с вином, Ливия немного опомнилась, заставила себя отлепиться от Дивада и взяла кружку. Руки мелко дрожали.       Вино имело густой бордовый цвет, отдавало кислинкой и какими-то травами. Ливия медленно цедила его, чувствуя, как внутри постепенно становится тепло, и ослабевает судорожное напряжение.       – Что это за вино? – наконец смогла спросить она, возвращая Урагу уже пустую кружку. Вкус казался ей знакомым.       – Аль-Хамра, – буркнул он. – Эта редгардская морда что попало, видишь ли, не пьёт.       – В Скайриме что попало пить невозможно, – отозвался Дивад.       – Все пьют, – ухмыльнулся Тальсгар, – и всем нормально. Одному тебе то кисло, то жидко, то ещё как-нибудь.       Рокот барабанов возвестил о начале представления. Ливия посмотрела вниз, как канатоходцы, покачивая шестами, неторопливо идут по канатам, а перед глазами всё ещё мелькали сотни голов внизу, и она невольно сжималась и напрягалась, боясь, что сейчас кто-нибудь сорвётся.       – Тебе ещё налить? – Дивад заметил её состояние.       – Не надо, – с некоторым сожалением отказалась она, – днём много пить – плохая примета.       – Точно, – подтвердил Тальсгар, – вечером голова болеть будет.       Канатоходцы внизу синхронно, под рокот барабанов, выполняли трюки, Цицеро среди них не было. Напряжение постепенно отступало, может, вино подействовало, может, она просто успокоилась, так что на жонглёров она уже смотрела с интересом.       – Дивад, – позвал Тальсгар, – тебе налить?       Ливия только сейчас заметила, что пока она любовалась на жонглёров, Тальсгар с Урагом допили одну бутылку аль-Хамры и взялись за вторую.       – А вы меня потом снимете с крыши?       – Так спустим, вниз головой. Ты у нас живучий, с тобой ничего не случится.       – Я предпочитаю с крыши слезать ногами вниз, а не головой.       – Тьфу на тебя, – сплюнул Тальсгар, – вот и ходи трезвый.       Цицеро, как главный козырь программы, появился в конце. Ливия, увидев его медвежий костюм, невольно дёрнулась, так что Дивад поспешил схватить её за руку, чтобы мало ли, не свалилась с крыши. Она машинально вцепилась в него. Цицеро бегал по канатам, крышам, стенам, делал невероятные сальто и перевороты, играючи, нёс по канату доску, на которой стояли двое других акробатов, напоследок, подыгрывая себе на лютне, сплясал хоту на самом высоком из канатов, рыбкой нырнул вниз, над самыми головами зрителей уцепился ногами за канат, покрутился, умчался на площадку, и на этом выступление канатоходцев закончилось.       – Псих, – Ураг хмуро посмотрел ему вслед.       – У него всегда были не все дома, – подтвердила Ливия. – Но раньше он был более адекватным.       И только сейчас она заметила, что Дивад по-прежнему держит её за руку, а она – его. Она смотрела на его пальцы, крепко сжимающие её запястье, на знакомый шрамик между большим и указательным пальцами, боялась шевельнуться и отчаянно жалела, что всё закончилось, и что придётся его отпускать.       – Ну что, – бодро провозгласил Тальсгар, – время обеда!       Ливия посмотрела вниз, где толпа пришла в движение и начала стремительно заполнять боковые улочки. Дивад отпустил её руку и легко перемахнул через боковой выступ карниза, по верёвке скользнул вниз и помчался вглубь улочки. ________________________________________       [33] Эдил – в Древнем Риме – должностное лицо, ответственное за содержание и обслуживание сооружений культа, благоустройство города, организацию некоторых праздников и др.