Сквозь слёзы, кровь и сотню лет

— Мы его теряем! Наруто никогда не жаловался на свою жизнь. Несмотря на все испытания, что щедро сыпались ему на голову, несмотря на ненависть и отвращение окружающих, несмотря ни на что. Для него это стало такой же повседневностью, как и заваривание рамена по утрам вместо полноценного завтрака. Сказать по чести, к тому моменту он уже и не чувствовал вкуса любимой лапши. Так и к остальному Наруто… приелся. Говорят, привыкнуть можно ко всему. Ложь. Со всем можно смириться, а привыкнуть… Привыкнуть ко всему невозможно. Только закрывать глаза и абстрагироваться от насущной проблемы. — …уто не смей закрывать глаза! Слышишь? Не сме!.. И умирать, говорят, не больно. Наруто больно не было. В груди расползалось удовлетворение и могильный холод. Биджу внутри вели себя подозрительно тихо. Наверное, бросали все силы на то, чтобы регенерировать сердце и другие органы. В кашу превратились почти все внутренности и нижние рёбра. Больно по прежнему не было. Было обидно, что всё закончилось... так — Добе! Только попробуй закрыть гла!.. Наруто смаргивает набежавшие слёзы. Это… теме пытается храбриться. Весь из себя напыщенный индюк. Хотя они давно не дети. И Наруто почти не жаль того, что он погибнет. Жаль, что детства у него так и не было. На губах расползается успокаивающая усмешка. Сакура только надрывно ревёт, даже не смаргивая слёзы, и вливает свою целительную чакру. Да только бестолку. И сама Харуно это прекрасно понимает. — Пожалуйста… Уголки губ дрогнули, и из лёгких вырвался кашель. Кровь заливает подбородок и оседает на языке мерзким металлически-сладким привкусом. — Не смей подыхать, поганец, — тихий рык Лиса почти не становится неожиданностью. — Курама, — слабо улыбается Узумаки и прикрывает глаза. Сакура продолжает заливаться слезами, неотрывно глядя на лицо друга, и дрожащими руками передаёт чакру. А вот Учиха отворачивается не в силах смотреть. Этот придурок до боли в груди напоминает Итачи. Такой же улыбкой. Такой же кровью. И такой же привязанностью во взгляде. Саске только бессильно стискивает кулаки. А в небесно-голубых глазах понимание и… совсем капельку — сожаление. Жаль, что он, Наруто, не смог остановить Учиху раньше. Жаль, что не смог остановить Нагато. Жаль, что не смог остановить Четвёртую войну… Жаль… себя? Во внутреннем мире непроглядный мрак и сырость, но Узумаки не чувствует ни холода, ни воды. Только замечает, что тьмы, наверное, много больше, чем было до этого. Это он так… умирает, да? Звери собрались вокруг мальчишки с мечтой и пробитым насквозь сердцем. Все девять могущественных созданий Рикудо склонили перед ним головы, поверили в него, открыли ему свои души. И сейчас, оглядываясь на таких знакомых биджу, Наруто не может сдержать улыбки. Умирать так рано страшно. Именно поэтому губы в улыбке нервно дрожат. — Давай без этих соплей, чудовище, — показательно морщится Кьюби, и Мататаби наступает ему на лапу, подвинув Шукаку. — Эй! — оскорблённо взвиваются рыжие хвосты, но под тихий слабый смешок джинчурики опускаются обратно. — Простите, я вас подвёл, — Наруто оглядывает Зверей и замечает их удивлённые глаза. — Малец, не выдумывай ерунды, — булькает Сайкен. — Точно-точно, — поддакивает Сон. — Мы все благодарны тебе, — стрекочет Чоумей, поводя крыльями. — За что нам тебя прощать? — Исобу гудит удивлённо и смотрит так же своим единственным глазом. — Я… не смог разорвать круг ненависти, как обещал, — Узумаки отводит взгляд. Да, он обещал. И своё слово не сдержал. Хотя он теперь и не узнает... — Не дури, идиотина, — раздражённо шипит Курама, поджимая уши. — А как же Гаара? — в тон ему шипит Песчаный демон, выступая чуть вперёд. — Не ты ли вставил этому юнцу мозги на место?! — А у него самого они были? — словно не к месту рычит Кьюби, скосив глаза на брата. Тот с воодушевлением продолжает свой монолог. — Ты, упрямая бестолочь с отбитым чувством самосохранения! Ты просто не можешь умереть так просто, эй! — верещит Тануки, разбрызгивая песок. — Ты прав, Шукаку, — вкрадчивый старческий голос прорезает высказывание Ичиби, и Звери расступаются перед отцом. — Старик? Ты чего здесь забыл? — Наруто подбирается, готовый к любым неожиданностям. Умирать и правда не больно. Умирать жутко страшно. — Наруто… — Ооцуцуки чуть склоняет голову, словно в нерешительности. Старик поджимает губы и вдруг тепло улыбается. С еле заметной горечью. Узумаки с трудом проглатывает острый ком в горле. — Ты слишком молод… — А то я без тебя не знаю, — притворно ворчит джинчурики, складывая руки на груди. — И я не ребёнок! — Уймись, дубина, — рыкнул Курама, дёргая своего… друга за шкибот. Тот схватился за мохнатую лапу, пытаясь высвободиться, но послушно заткнулся. Рикудо только вздохнул. Дети… И Наруто ребёнок совсем, как бы тот ни отбрыкивался. Сколько ему, шестнадцать? Дитя ещё совсем. Дитя, прошедшее не одну битву и войну, пронесшее через всю жизнь ненависть и боль, жившее в страхе и неизвестности, всем сердцем желающее признания, но получающее лишь гневные оклики. Поистине дитя со взрослыми глазами, но совершенно детскими мечтами и стремлениями. Дитя, которое не верит, но искренне продолжает цепляться за своих друзей. — Наруто, послушай, — мудрец взглядом просит Лиса отпустить парнишку и сам присаживается рядом с ним. Джинчурики словно нехотя прислушивается. — Ты хочешь жить, а? — Странный вопрос, — щурится Узумаки и поджимает губы. Биджу благоразумно не вмешиваются, а Мататаби одёргивает пыхтящего Тануки, которому не терпится вставить своё слово. — Странный, — соглашается мужчина и в подтверждение кивает головой. — Но очень важный. Сколько тебе лет? — неожиданно спрашивает он. Узумаки опешил. Вот старик проникновенно пытается что-то ему высказать, и вдруг он резко перепрыгивает на другой вопрос. — Шестнадцать… — растерянно отвечает Наруто. — А сколько живёт человек? — Рикудо прикрывает глаза. — Не знаю… — парнишка чешет затылок, искренне недоумевая, куда клонит этот пронырливый старик. — Эй, что за вопросы? Говори нормально, чего тебе надо? — Человек может жить и сотню лет, — пропуская все слова джинчурики мимо ушей, продолжает Хогоромо. Наруто нетерпеливо ёрзает и лишь обречённо воет в голос. — Да дайте хоть умереть спокойно. Курама, скажи ему, он меня не слушает! — Узумаки вскидывается и смотрит на Лиса. Тот поднимает брови и дёргает уголком рта. — Слушай, что тебе говорят! — ехидно подмечает Девятихвостый и разворачивается к своему джинчурики задом. Наруто ошарашенно смотрит на рыжие хвосты и понимает, что застрял в своём подсознании с биджу и Рикудо, пока окончательно не окочурится. Замечательно, что уж теперь. Парень вздыхает и запрокидывает голову. — Я хочу к родителям, — удивительно спокойным тоном говорит он. В голосе только усталость и смирение. Право слово, нужно было напороться на шипы ничего не соображающего Датары, чтобы понять, что не всё можно решить грубой силой и атакой в лоб. — Старик, я просто хочу спокойствия. Навоевался по горло, — он проводит пальцем поперёк шеи. — Можно хоть к родителям уйти спокойно без всяких напутствий и сожалений, а? Да, мне шестнадцать. Да, я джинчурики Девятихвостого с рождения. Да, я унаследовал волю твоего сына. Да, я умираю. Не надо меня жалеть. Просто дайте мне спокойно уйти, — Узумаки опускает глаза и поднимается на ноги, собираясь уходить. Вот только… куда? — Наруто? — тихо зовёт Рикудо, и джинчурики с раздражением смотрит на него через плечо. — Старик… — Живи, Наруто. Просто живи без тягости Героя, прерви круг ненависти. Будь собой, не забывай кто ты и что ты можешь... И слова Хогоромо тонут в вязкой темноте. В ушах слышен лишь тонкий писк и затихающая дробь капель о водную гладь подсознания. Умирать не больно. Больно жить...