С меня хватит!

Домой я вернулся только под вечер. Уходить из торгового центра сразу было опасно, так что пришлось изрядно задержаться и пойти на выход только тогда, когда прибывшие на место происшествия полицейские начали выпроваживать зевак на улицу. Настроение моё было настолько приподнятым, что впервые за несколько лет я вполне искренне улыбался, пряча лицо под шарфом, разумеется. Чуть-чуть портило моё настроение только то, что Гарри, по моему мнению, слишком легко отделался. Вряд ли он понял, кто и за что его убил. А мне хотелось, чтобы он полностью осознал происходящее, дабы я мог сполна насладиться его страхом. Впрочем, он вполне может осознавать главную ошибку своей жизни в Аду. Там для него собрана приятная компания. Хотя я не до конца справедлив к покойному, ведь это благодаря ему я смог переродиться. Большое ему за это спасибо. Домой я пришёл уже поздно вечером. Матери, как я и думал, не было, видимо она вновь сидела в своем католическом «кружке по интересам», что меня полностью устраивало. Не хотелось сейчас слушать её речи про Бога и религию. Ужинать я не стал – адреналин в крови, до сих пор не прошедший, лишал чувства голода, поэтому я сразу поднялся в свою комнату и заперся. Над кроватью моей висел большой деревянный крест, с которого на меня взирал Иисус. - Ты меня не остановил, - прошептал я весело, глядя на изображение сына божьего. – Ты мог, но не стал. Кто-нибудь скажет: «Потому что это была божья воля!», но я знаю правду. Я подошел ближе и пристально посмотрел в лицо распятого Иисуса. По непонятной мне причине, те, кто делали эти кресты, всегда изображали на его лице немыслимое страдание. И по этой причине мне никогда кресты не нравились. - Тебе просто наплевать. На Джонсона, на меня, на всех людей. Я бы содрал крест со стены и выкинул в окно, если бы мог. Но за такое мама может меня… наказать, и это еще слабо сказано. Не сдержавшись, я все же плюнул в лицо страдающего Иисуса, вряд ли это прибавило ему боли сверх того, что он уже вытерпел «за наши грехи». - А раз ты меня не остановил, то и другие не остановят. Я рухнул на кровать, абсолютно счастливый от сегодняшнего дня. Завтра понедельник, а значит в школе только и будет разговоров, что о смерти Джонсона. И интуиция мне подсказывала, что завтра будет лучший день в Уинслоу в моей жизни. Надо только не забыть по пути в школу выкинуть ту одежду, что была на мне сегодня, в разные мусорки. А еще лучше – сжечь в одной из тех бочек, возле которых греются бродяги. И тогда точно никто не выйдет на мой след. *** В школе было все, как обычно. По-моему, никто даже не заметил отсутствие Джонсона. Никому по-настоящему не было дела до «звезды школы». Даже когда о его смерти сообщат всем, все только сделают вид, что грустят. На пару дней, а потом о нем окончательно забудут раз и навсегда. Гарри Джонсон мертв. А я еще жив. И лично я обратил внимание на первые признаки его отсутствия – никто не задирал меня, не пытался отобрать мой рюкзак или запереть в шкафчике. Даже когда я зашел в класс, никто не обратил на меня внимания. Одноклассники мои сидели поникшие и грустные, демонстрируя свою лживую скорбь по погибшему. Хорошо, это даст мне пару дней отдыха от их общества. Кто знает, может смерть Джонсона что-то и изменит в их поведении, и они задумаются о ценности жизни и краткости бытия? Возможно это заставит их хотя бы немного поумнеть. Как я и ожидал, после звонка в класс зашел учитель и первым же делом сообщил о случившимся с Джонсоном. В классе царило неестественное молчание. А у меня все силы уходили на то, чтобы не улыбаться. Как же в этот момент я был доволен собой! Уроки прошли непривычно спокойно. Я все еще прибегал к своим обычным уловкам как избежать компании Джонсона – на переменах прятался в туалете, старался быть поближе к учителям и прочее – и кажется напрасно. Никто из моих одноклассников и не пытался поймать меня. Радости моей не было предела! Правда, продлилась она только до последнего урока, когда в класс вошел пожилой мужчина в полицейской форме. Признаюсь, в этот момент я захотел выпрыгнуть в окно, замедлить падение своей силой и броситься бежать, но каким-то чудом я смог удержаться от этого шага. И очень надеюсь, что офицер не увидел моего лица в этот момент, иначе он мог что-нибудь заподозрить. Учеников моего класса стали вызывать по одному в соседний кабинет, как я понял – для сбора информации о Джонсоне. Это было плохо, значит полиция не списало произошедшее как несчастный случай и теперь они ищут виновного. Или это просто я себя накручиваю и это просто стандартная процедура? Наконец очередь дошла и до меня. К этому моменту я уже взял свои эмоции под контроль, вновь надев маску послушного и прилежного ученика, благовоспитанного и богобоязненного. Каким я и должен был быть. Офицер полиции сидел за столом и что-то записывал. Когда я вошел в кабинет, он оторвался от своего блокнота. - Садись, сынок, - он указал на стул напротив, - я не задержу тебя надолго. Леонард Хадсон, верно? - Все верно, сэр, - вежливо ответил я, садясь на предложенный стул. - Ты уже знаешь по какому поводу я здесь? - Конечно, сэр. Вы здесь из-за Гарри Джонсона. - Все так. Вы с ним были друзьями? - Нет, сэр. Мы с ним определенно не были друзьями. Честность – лучшая политика. Я не мог врать полицейскому прямо, тем самым рискуя вызвать подозрения. Я должен был быть максимально честным. Тем более в вопросах личных отношений с Джонсоном. Скажи я, что мы были друзьями – и любой школьник бы опровергнул мои слова! Я должен говорить максимум правды. В конце концов, школьная вражда еще ничего не доказывает. Обычные дети не кидаются убивать своих школьных обидчиков. Так что у полиции не будет никаких доказательств против меня, если я сам им их не дам. - Вы враждовали? – полицейский сохранял спокойный тон, но смотрел он на меня уже внимательней. - Я бы так не сказал, сэр. Не думаю, что Гарри испытывал ко мне ненависть или особую неприязнь. Я просто был его любимой грушей для битья. - Ты так спокойно и прямо об этом говоришь? - Вы полицейский, я обязан говорить вам только правду, сэр. - Что ты делал вчера вечером? - Я был дома, сэр. - Весь день? - Утром мы с мамой ходили в церковь, а после воскресной службы я пошел домой, она осталась помогать преподобному. Больше я никуда не ходил. И нет, никто не может подтвердить этого, я был один. - Разве тебе не хотелось выходной день провести с друзьями? - У меня нет друзей, сэр. - А в твоей прошлой школе? - И в ней тоже. - Хорошо, - полицейский что-то записал в свой блокнот и перелистнул несколько страниц. – Говорят пару месяцев назад у тебя была драка с Джонсоном. Глубокий вдох и выдох. Если за что-то и можно зацепиться полиции – то за эту историю, с которой все и началось. - Да, сэр. - Твои одноклассники сказали, что ты первым кинулся на него. В чем была причина драки? - Он разбил мои часы. - Часы? - Их подарил мне отец на день рождения. Незадолго до своей смерти. - Сочувствую, парень. Он не стал расспрашивать о той драке. Она его не интересовала совсем. И вот теперь я понял, что весь этот «допрос» был лишь чистой формальностью. Полиция не искала подозреваемых в школе, иначе офицер проявил бы куда больше интереса к моей истории вражды с Джонсоном. Они лишь следовали своей инструкции. А значит полиция считает произошедшее несчастным случаем. И даже будь они уверены в обратном, у них все равно на меня ничего нет. Любой учитель подтвердит, что я прилежный и дисциплинированный ученик. Даже мои одноклассники не смогут сказать про меня что-то, что могло бы бросить тень подозрения на меня. Моё личное дело безупречно и чисто. Кроме того самого случая драки. Мне лишь надо чуть-чуть постараться и не выдать себя. Это легко, учитывая, что сам полицейский не проявляет должного уровня заинтересованности. - Хорошо, мы закончили, - подвел черту офицер, вставая из-за стола, - спасибо за сотрудничество, ты можешь идти. - Сэр, можно вопрос? - Хочешь знать, что случилось с твоим одноклассником? Ты не первый кого это интересует. Несчастный случай – он упал с третьего этажа торгового центра. Получил множество переломов и тяжелое сотрясение мозга. Врачи сказали, что он чудом остался в живых. ...Что? - Он жив? - Да, но в коме. Он по-прежнему в тяжелом состоянии, но прогнозы врачи дают оптимистичные. В конце концов, у нас в городе есть Панацея. Кто если не она может спасти жизнь бедному ребенку? Ну все, парень, иди, мне еще твоих одноклассников надо опросить. - До свидания, сэр, - ответил я на автомате, все еще находясь в шоке. Я даже не заметил, как вышел из кабинета и привалился к ближайшей стене. Гарри ебать его в задницу Джонсон еще жив. Каким-то чудом эта тварь еще не сдохла и продолжает дышать! И хуже того – Панацея может привести его в порядок, и он снова вернется в школу как будто ничего не было! Я даже не знаю, что беспокоило меня больше – то, что пришедший в сознание Джонсон каким-то образом смог бы обвинить в произошедшем меня или то, что все мои старания прошли в пустую, я ничего так и не смог изменить! Не знаю, что за ангел-хранитель был у Джонсона, но тот явно не спал в нужный момент. Я чувствовал злость и обиду на несправедливость этого мира, ведь я не смог убить даже одного-единственного школьного хулигана. Не смог ему отомстить, не смог изменить свою жизнь! Хотелось выплеснуть эмоции на окружающих, но я сдерживался, прекрасно понимая, что подобные действия мгновенно раскроют меня и наказание неминуемо. И еще хорошо, что уроков больше не было, и я мог прямо сейчас уйти домой и уже там, где мне не помешают, успокоиться. На школьном шкафчике Джонсона уже появились первые открытки и записки с пожеланиями скорейшего выздоровления. С утра это были сочувственные письма о погибшем ученике, но теперь, когда по школе разошлась новость о его состоянии, они изменились. Завтра уже нельзя будет увидеть дверцу шкафчика за этими «письмами счастья». И без всякого сомнения школа организует показательную делегацию к постели пребывающего в коме Джонсона, с цветами и трогательными речами для его родителей. И скорее всего делегация будет состоять из учеников нашего класса… А кто самый положительный ученик у нас? Правильно, я. И я уже почти придумал, как мне исправить собственную ошибку. На выходе из школы я наткнулся на свою «сестру по несчастью» - Тейлор Эберт. Её, как меня, считали за человека третьего сорта, подвергая травле и издевательствам. Только со мной это делали парни, а с ней девчонки. Точнее, лишь три из них – София, Эмма и Мэдисон, три признанных «принцессы» школы. Самые красивые и яркие ученицы – для большинства. Непобедимые чудовища – для Тейлор, судя по её поведению. Гнилые, жестокие и заслуживающие смерти люди – для меня. Я не знаю историю их взаимоотношений, но эта тройка за что-то сильно невзлюбила Эберт, при том что никто больше из школы не проявлял такой агрессии по отношению к ней самостоятельно. Со мной все было понятно – я долгое время был нелюдим, привыкая к новой школе, и сам не заметил, как стал изгоем. Моё религиозное воспитание не давало мне возможности ответить на оскорбления и удары, а когда я начал отвечать – было уже поздно и моё жалкое сопротивление вызывало только еще большую агрессию. И рядом не было отца, который научил бы меня правильному поведению в мужском обществе. Мать этого мне вовремя преподать просто не могла. В результате я стал любимой грушей для битья, наивно успокаивая себя мыслями, что рано или поздно это прекратиться само. Тейлор же была загадкой. Да, чем-то она походила на меня, но она была абсолютно безобидной. Как щенок. Она, в отличие от меня, даже не пыталась защищаться, предпочитая тактику изоляции от всех. Словно улитка, которая прячется в своем панцире. По идее, я должен был ощущать в неё душевное родство, но нет – за время общения с ней я ни разу не ощутил в её словах ни капли той злобы, что терзала меня на протяжении уже многих лет. Той самой злобы, что позволила мне наконец-то сделать шаг по изменению себя и окружающего меня мира в лучшую для меня сторону. Вот и сейчас тройка «принцесс» кидали в спину уходящей Тейлор недоеденные продукты, а та лишь ускорила шаг и вжала голову в плечи. Было не легко догнать её, но почему-то именно сейчас я чувствовал необходимость с ней поговорить. - Это само не прекратиться, - сказал я. Эберт вздрогнула, но увидев меня рядом тут же успокоилась. - Ты должна дать им отпор, - продолжил я, снижая темп шага и вынуждая Тейлор поступить так же. Нам в спину уже летел смех троицы. Как обычно они ржали над тем, какая мы «прекрасная пара неудачников». Эта «шутка» была уже не нова, и я давно перестал обращать на это внимание. Насчет Тейлор – не уверен. - Рано или поздно им надоест, и они оставят меня в покое, - негромко и хрипло ответила девушка. - Ты не настолько глупа, чтобы верить в это. Они прекратят только тогда, когда ты закончишь школу. - Осталось не так уж и долго. - Перестанут издеваться они – начнут другие. Даже перейди ты в другую школу прямо сейчас, ничего не изменится. Ты просто станешь жертвой для других уродов. Чтобы изменился окружающий тебя мир, ты сама должна измениться в первую очередь. Тейлор промолчала, и я очень надеюсь, что она задумалась над моими словами. В конце концов, у меня совсем недавно была возможность убедиться в их истинности – за сегодняшний день никто не попытался меня ударить или каким-то образом навредить. Я, наверное, мог бы помочь Тейлор и убить её мучительниц. Не сразу, но за несколько месяцев или даже меньше. Но какой в этом был бы смысл, если бы она так и осталась жертвой? С этой точки зрения я оказал бы ей «медвежью услугу». Тейлор мне по-хорошему нравилась. Она была умна, добра и вполне симпатична. По крайней мере, лично мне внешне она нравилась гораздо больше тех размалеванных куриц, что её мучили. И она, как никто другой, могла бы понять меня, понять то, что я сделал. Так что я желал ей только самого хорошего и хотел, чтобы её жизнь стала лучше. В молчании мы дошли до перекрестка, де наши дороги расходились. - Подумай над моими словами и найди в себе силы выступить против этих сук, - сказал я ей на прощание, - и ты сама удивишься, как ты изменилась. Тейлор все так же молча кивнула и пошла к своему дому, а я – к своему. Не знаю почему, но в её обществе мне становилось спокойнее. Наверное, просто приятно находится рядом с тем, кто страдает так же, как и ты. А может и больше, учитывая, что три стервы не так давно отправили несчастную Эберт в больницу. Если бы Бог был – он определенно отправил бы эту троицу в Ад за их грехи. Но все это не решало моей проблемы с Джонсоном. Ублюдок все еще был жив и теперь был даже опаснее, чем раньше. Я не знаю, увидел ли он меня перед падением или нет, но рисковать я не был намерен. Тем более, я все равно все еще хочу убить его. Мне это было просто необходимо. Сочувствующих одноклассников отправят не раньше, чем состояние Джонсона станет стабильным, а значит только посещения Панацеи. Эта героиня была известна тем, что могла излечить любого, даже самого безнадежного больного. Никаких сомнений, что она легко вернет в строй и Джонсона. Она наверняка еще не сделала это только потому что была крайне занята чуть ли не круглые сутки – было множество пациентов, нуждающихся в её помощи. Но уже завтра или в крайнем случае послезавтра она поможет и моему врагу. И тогда убить его будет гораздо труднее, даже если он не сдаст меня полиции сразу. Убить его сейчас – и все можно обставить так, будто это последствия его ран. Потом это сделать уже будет невозможно, и полиция однозначно посчитает это убийством. Обстоятельства вынуждают меня действовать сейчас и решительно! *** Полтора часа до приёмных часов в больнице я провел с пользой – собрался с мыслями, пообедал в одиночестве (мамы опять не было дома, наверняка снова помогала в церкви) и проверил расстояние, на котором действует моя сила. Пока что моим пределом было примерно два квартала, на этом расстоянии я уверено удерживал до пяти предметов. Десять, если стоял ближе. И, разумеется, мне было нужно знать или видеть то, на что я собирался воздействовать. Это было неплохим результатом. Раньше, когда я только обрел силу, я не мог и этого. Но постоянные тренировки на грани возможного дали мне больше контроля на своими способностями, усилили их. Полагаю, сила кейпа – это своего рода мускулы, которые надо тренировать и поддерживать в тонусе. И, возможно мне это только кажется, но у меня создалось ощущение, что после неудавшейся попытки убийства я стал чуть-чуть сильнее. Может это просто моё воображение, не знаю. Но звучит это вполне в духе приключенческой литературы и фильмов – убивая герой или злодей забирает силу у поверженного врага. Работает ли это в реальности? По крайней мере, точно существуют кейпы, чьи силы по такому принципу и работают. Может и у меня так же? Скоро я это проверю. Возле больницы и в ней самой было шумно, как и всегда. Я был с заранее купленными цветами, и медсестра на стойке регистрации без лишних вопросов указала мне в какой палате лежит Джонсон, стоило мне только сказать, что я его одноклассник. Разумеется, она внесла меня в список посетителей, но это не было большой проблемой. По крайней мере, я не считал её таковой. Джонсон выглядел паршиво. Падение его сильно поломало: он весь был обмотан бинтами, из его рта и рук торчали трубки, которые поддерживали в нем жизнь и рядом тихо попискивали приборы, регистрирующие его сердцебиение. Я положил букет на тумбочку возле его кровати, пододвинул поближе стул и сел, разглядывая человека, который принес мне столько боли. И который уничтожил единственную вещь, оставшуюся у меня от отца. Сейчас знаменитый Гарри Джонсон выглядел так беззащитно. Если бы я хотел, я мог бы разорвать его на куски, и он ничего не смог бы с этим сделать. Здесь и сейчас наши роли кардинально изменились, теперь он был в моей полной власти. Да, мне хотелось убить его максимально болезненно, но я не мог себе этого позволить. И одно это уже дико злило. Как бы я хотел, чтобы этот подонок перед смерть почувствовал хотя бы каплю того, что чувствовал я эти годы! Но мироздание несправедливо, и Джонсон умрет во сне, даже не приходя в сознание. И вряд ли после смерти его ждет заслуженное наказание. Ну разве это честно, когда такие, как он, уходят без справедливого возмездия?! Конечно, были еще его друзья. Но ни одного из них я не ненавидел так, как этого! - По крайней мере, ты будешь мёртв. А я жив, - прошептал я Джонсону, - разве не чудесно? Первого красавца школы, такого «хорошего» мальчика, самого перспективного спортсмена и просто гордость Уинслоу убил всеми презираемый неудачник. Есть в этом что-то прекрасное. Поэтичное. Не знаю, слышат ли что-нибудь люди, находящиеся в коме, но я очень надеюсь, что да. Мне будет приятно, если ты будешь знать чьи руки оборвали твою жизнь, Гарри. Сердце парня билось так спокойно и равномерно, будто он был полностью здоров. Наверное, за подобное стоит благодарить его спортивную жизнь, давшую Джонсону отменное здоровье и жизненную стойкость. Я дотронулся своей силой до сердца Гарри, окутал его. Теперь я мог остановить сердце парня даже находясь в двух кварталах. Вряд ли Гарри сдвинется, поэтому проблем я не предвижу. Просто лежащая в одной точке пространства вещь, ничем по сути не отличающаяся от футбольного мяча. Но умрет он не прямо сейчас, я не настолько глуп. Это произойдет чуть позже. Смерть от остановки сердца, что может быть естественней для пациента в его, пусть и стабилизированном, состоянии? От созерцания меня отвлекла женщина, вошедшая в палату. Я тут же поднялся со стула и повернулся к ней. Женщиной оказалась мать Джонсона, Мэри. Выглядела она чуть ли не хуже сына – бледная, с заплаканными глазами и мешками под ними, волосы её были непричёсанные и вообще в целом она выглядела так, будто сутки провела на ногах без сна и отдыха. Что, в принципе, возможно так и было. - Миссис Джонсон, соболезную вашему горю. Моя мать и мать Гарри были подругами, как и все родители нашего класса, я полагаю. И, разумеется, мы знали друг друга. - Леонард? Что ты здесь делаешь? – шмыгая носом спросила она. - Я принес цветы и пришел помолиться за выздоровление Гарри, - ответ был готов еще до того, как я зашёл в больницу. Как-никак, а моя мать славилась своей религиозностью. И меня она воспитывала в том же ключе. Поправка: попыталась воспитать, и какое-то время так и было. Этого времени было достаточно, чтобы за мной закрепился ярлык доброго христианского мальчика, истово верующего. - Дорогой, это так мило, - из глаз матери Джонсона снова полились слёзы и мне пришлось быстро подхватить её и усадить на стул, чтобы она не упала, - спасибо. Спасибо. Я знаю, вы с Гарри не особо дружили, он иногда вел себя очень скверно… Постоянно и ужасно, а не иногда и скверно. - Все в порядке, миссис Джонсон, я не держу на Гарри зла. И давно простил его за все его шалости. Врать было так легко и просто! И получалось у меня так искренне, что даже я сам почти не сомневался в собственных словах! Даже удивительно как раньше я стремился говорить одну только правду… Которой все равно никто не верил. А теперь я говорю ложь и пока что никто не обвинил меня в этом! Как это все неправильно. Ну разве не это ли доказательство, что Богу насрать на наш мир и на то, что в нем происходит?! Я провел с миссис Джонсон еще какое-то время, в основном успокаивая её. Пожалуй, это первый раз, когда я с ней столько общался. Она рассказывала, со слезами, каким Гарри был чудесным мальчиком, каким он был добрым и ласковым, как помогал соседским детям, учил их играть в баскетбол. И у меня создалось впечатление, что мы знаем двух разных людей под одним именем и с одной внешностью, настолько мои воспоминания отличались от воспоминаний его матери. Думаю, в этом нет ничего удивительного. Все родители видят в своих детях только хорошее, за редким исключением. Мне даже на мгновение стало жаль эту женщину, которая вполне возможно не вынесет смерти своего сына. Что ж, в том я своей вины не чувствовал. Его поступки со мной – это следствия их, матери и отца, воспитания. Уделяй они его «скверному поведению» чуть больше внимания, глядишь и не пришлось бы сейчас плакать. А что сам Джонсон? Мог ли он измениться, особенно после всего произошедшего? Думаю, вполне. Вот только я не собираюсь давать ему второй шанс. Так будет справедливо. Я попрощался с миссис Джонсон и ушёл из больницы так же, как и пришел – неспешно и спокойно. Панацеи, как я понял, в здании не было, она находилась где-то в другом месте. Повезло. Еще несколько часов я провел в округе – сходил в кино, поел бургеров, подышал относительно свежим воздухом. И все это время, каждую секунду, я чувствовал биение сердца Джонсона. Когда стемнело и больница закрылась, я задействовал свою силу. Вполне вероятно, что Джонсона пытались спасти. Обязаны были. Так что я держал его сердце, не позволяя ему даже встрепенуться, двадцать минут. За это время его мозг должен был получить достаточно сильные повреждения, даже если бы парня каким-то чудом получилось бы реанимировать. Еще несколько минут я держал свою силу в готовности на сердце Джонсона, просто на всякий случай. И только потом, уже ближе к полуночи, я его окончательно отпустил. Теперь я был уверен в смерти Гарри Джонсона. И в результате его убийством я был доволен даже больше, чем подстроенным несчастным случаем.