Линии Вселенной

...она потерялась где-то во тьме, А я брожу рядом в пылающей мгле! Она ищет выход, не может найти, Хватаясь с надеждой за тонкую нить: «Спасите, я так хочу жить!» Within Temptation – Lost

***

Наши Дни Нью-Йорк, район Квинс

Мужчина, лет сорока – сорока пяти, сидящий в кресле напротив меня, в очередной раз склоняет голову вбок и делает какие-то пометки в своём огромном блокноте, больше похожем на школьный журнал. Пишет он долго, и затянувшееся молчание начинает действовать мне на нервы. Неужели это я десять минут назад утверждала, что в толпе мне некомфортно, а теперь я готова бежать и прятаться от одного единственного человека? – Скажите мне вот что, – говорит он, наконец, тоном таким, словно я в чём-то провинилась. – В прошлый раз вы упомянули, что плохо спите из-за странных снов. Они ещё снятся вам? Я утвердительно киваю в ответ. Мужчину напротив меня зовут Энгус Зейн. По словам Клинта, этот парень – неплохой психолог. К тому же, его знакомый. Поборов всякие страхи и нежелание кому-либо открываться, я пришла к нему. Мне кажется, я уже начинаю считать себя параноиком. – Так вы поделитесь со мной, что это за сны такие? – он щурится и дружелюбно улыбается. – Просто сны, из-за которых я не могу заснуть, – отвечаю я уклончиво. – Мисс Моррис, если вы не будете говорить откровенно, я не смогу помочь... Я лишь качаю головой и вздыхаю, делая вид, что не вру. Не могу я сказать постороннему типу, что вижу сны из прошлого, причём, прошлого чужого, а не моего. И они такие реальные, что порой кажется, будто это действительно происходило. А расскажи я кому-то про ожившего скандинавского бога и, скажем так, дружбу, которую я водила с его «братом», одни примут меня за психа, другие – плохие другие – из психа превратят во врага народа, коим я практически являюсь. – Хорошо-о-о, – устало тянет Зейн и опять пялит глаза на меня. – Тогда снова вернёмся к событиям Нью-Йорка... – Снова? Да мы каждый долбанный сеанс об этом говорим! – Мисс Моррис, прошу вас! Если вы отказываетесь обсудить ваши сны, придётся нам вернуться ко времени, когда вы пережили... – Вторжение? – перебиваю его я, улыбаясь. – О, да. Славное было время! Но я вам уже всё рассказала. Такая же нудная и короткая история, как и у всех, кто к вам ходит. У вас ведь бывают такие? – Жертвы нью-йоркского вторжения? – он хмыкает и задумчиво трёт указательным пальцем подбородок. – Да, таких немало. Но ваш случай самый интересный. – О, и чем же? – Мы общаемся уже несколько месяцев, но ничего не меняется. Другие потеряли год назад своих близких, либо друзей, а вы нет. Вы всегда так спокойны, когда мы обсуждаем эти тяжёлые для всех нас дни... По мере того, как он говорит и пристально пялится на меня, мои руки начинают дрожать, и я скрещиваю их на груди. Становится жарко, а меня просто тошнит от собственных ничтожности и притворства. – Вы ни разу не жаловались, не плакали и не устраивали истерик. Что могло бы выдать в вас сильную личность, независимую молодую женщину. Но я ощущаю, что за этой маской кроется одинокий, сломанный человек, которого недостаточно ценили, а то и вовсе принимали за мусор. Я остаюсь абсолютно спокойной всё это время, мы смотрим друг другу в глаза пару минут, будто устраиваем бессловесную битву, для которой нет причин. – Вы не открыли Америку, мистер Зейн, – я разглядываю свои всё ещё дрожащие руки. Чёрт, где я так обломала все ногти? – Я знаю, но это лишь моя работа. Моё дело выслушать вас и дать совет. – Отлично! Какой совет в этот раз? Ещё одна партия таблеток, которые мне не помогут? Ещё одна тупая, бесполезная книжка с кучей медицинских терминов, которых я не понимаю? А может, мне стоит поехать куда-нибудь, скажем, на Шпицберген, где я уединюсь среди снега и местных мужланов, у которых в голове одна единственная мысль и извилина? Зейн невесело улыбается, качает головой и снова пишет в блокноте. А мне остаётся смирно сидеть и ждать, когда моё сердце успокоится, а голова перестанет гудеть. – Вам есть, о чём ещё мне рассказать, мисс Моррис? Меня вдруг охватывает чувство незащищённости. Оно сильнее, чем обычно. Понимая, что терять уже нечего, да и не пришлось бы, я просто говорю: – У меня был ребёнок. Зейн глядит на меня, прекращая записывать, и его серые глазки загораются любопытством. – Забавно, что вы ни разу не упомянули такую важную деталь. – По сравнению с пришельцами это пустяк, разве нет? – Я так не думаю. И когда же это случилось? – За несколько месяцев до вторжения. – И что произошло? – Я его потеряла. Точнее, это была она. Девочка. – Вы знаете, в чём была причина? – А это и не важно. Потому что такова судьба. Ведь если бы она родилась в такое жуткое время, это было бы ещё ужасней, – я улыбаюсь, кусая сухие губы. – Хотя, знаете, я не люблю судьбу. Постоянство так однообразно. И нет никакого азарта! – То есть, вы не были расстроены из-за случившегося? Мотаю головой, прекращаю глупо улыбаться. Какое ему дело до моих материнских чувств? Я бы любила её. Я ведь не похожа на свою мать. – Не хочу больше об этом говорить. – А отец ребёнка... Он где? Мне стоит огромных усилий не взбеситься при одной мысли о нём. Я считаю до трёх и отвечаю: – Он далеко и уже не вернётся. – Вы его любили? – Это вопрос с подвохом? Да кем он себя возомнил, этот недо-психолог?! – Это всего лишь вопрос, – он улыбается и кладёт блокнот с ручкой на столик перед собой. Я слежу за каждым его движением, затем чуть наклоняюсь вперёд, чтобы этот идиот видел мои глаза: – Если бы я не любила его, я бы не захотела ребёнка. Зейн тупо кивает в ответ, и я догадываюсь, что это значит. Конец сеанса. Уже в коридоре, пока я надеваю куртку и поворачиваюсь, чтобы попрощаться с Зейном, он подходит ко мне ближе и касается горячими пальцами моей щеки. В этот момент меня будто током бьёт, я начинаю дрожать. Это уже слишком, это всё не для меня... Ко мне уже давно никто так не прикасался, и я реагирую быстро: размахиваюсь и со всей силы бью его кулаком в нос. Зейн коротко стонет, закрывает руками лицо, и я выигрываю время: хватаю за волосы, оттягиваю его голову назад и отпихиваю от себя. Зейн падает на колени, и я решаю пнуть его сапогом в живот. И лишь после этого, поправив взъерошенные волосы, тихо говорю: – Хотел поставить меня на колени? Теперь ты сам на них стоишь. Козёл! Когда я спускаюсь по лестнице, чувствую резкую боль в животе. Снова она... И так каждый раз, когда я чувствую себя хоть немного лучше. Мои лёгкие словно горят, я еле дышу, и перегибаюсь через перила лестницы... Что угодно, лишь бы боль прекратилась. Из глаз уже текут слёзы, но я терплю, и минуты через три становится легче. Позже я уже с трудом вспомню, как поймала такси, доехала до Бруклина, поднялась на свой этаж и, наконец, попала в квартиру. Включаю ТВ, чтобы отвлечься, а там – вечерние новости. И опять говорят о терактах в Теннеси. Кое-кому совсем не весело сейчас. И только когда боль совсем стихнет, и я попробую заснуть, позади себя я услышу знакомый мужской голос: – Ты вернулась, а я уже заждался. Приехали! Ну, здравствуй, братец...