Больное

Грише думается, что он действительно сошел с ума, что в его голове сношаются демоны, как ему вторит Яковлев. Воспаленный мозг рисует картинки из детства, где Ника всегда была милой шкодой, что вечно встревала в какие-то мелкие неприятности: застревала на дереве, садилась на только окрашенные качели или съедала божью коровку. Вероника была ходячей неприятностью. С годами это не изменилось, изменилась лишь её оболочка — она превратилась в шикарную девчонку с мотоциклетным шлемом под мышкой. Спутанные пшеничные волосы, лазуритовые глаза и шершавые потрескавшие губы. Упрямство, тяга к неприятностям и отборный мат. Запах бензина, рваные джинсы и полная безответственность. — Не понимаю, какого хрена ты такая дура? — Измайлов-старший не может не срываться на крик. Опять куда-то встряла, опять пришлось выводить из отделения под недовольные взгляды коллег. Какой раз за эту неделю? Третий? — В кайф, да? Нравится светиться во всех отделениях Москвы что ли? — Ты мне не отец, понял? — любимая отговорка бьёт по мозгу, выписывая ложные надежды на отсутствие вообще любого родства между ними. Потому что-то, что он чувствует, сука, аморально. Нику как обычно забирает кто-то незнакомый, с кем ему знакомиться совершенно не хочется. Он впихивает ей несколько купюр, на что получает крепкие объятия, и сестра снова уматывает в неизвестном направлении на своём мотоцикле в своём идиотском шлеме с ушами. Гриша думает, что он полнейший идиот. Больной и ненормальных псих, который влюблён в собственную сестру, но ещё не полностью определил степень своего сумасшествия. Думает, что пора бы пустить себе пулю в висок из табельного не оставляя никаких записок. Но блять, Измайлов думает, что она подохнет где-нибудь от передоза или шлюхи заманят к себе за одну ночь в обезьяннике. — Потому что ты единственный на Земле мне родной человек, — пьяная истерика, — тебе так нравится, да? — у неё загнанный взгляд и трясутся руки. У неё вот-вот польются слёзы, — Сказать нечего, м? — Измайлов думает, что сам сейчас расплачется от безысходности. От того, какая она сейчас забитая, но упрямо выдающая страх за ненависть к нему. Сестре нечего сказать, она только прикусывает губы и мечется взглядом по его фигуре, заглядывает в красные от ярости глаза. Нике хочется броситься к нему на шею, попытаться успокоить, но изо рта вылетают одни ругательства. — Гриша, ну почему ты не можешь обращаться со мной, как со своими? Ты только и можешь, что орать на меня, обзывать дурой и лупить стену кулаком рядом со мной. Иногда мне кажется, что у тебя ко мне какая-то больная ненависть ко мне, Гриш, — Вероника сохраняет спокойствие и прерывисто дышит, пока брат переваривает её слова. — Потому что ты единственная, кого я по-настоящему люблю, Вероника. А ты, как и обычно, ведешь себя, как последнее дерьмо, — он словно даёт ей словесную пощёчину, приводит в чувства. Она рывком бросается к нему, уходящему, виснет на шее, больно обхватывает шею худощавыми руками. — Прости, прости, прости, — она шепчет, как мантру одно и то же, всё ещё виснет на его шее. Гриша слабо сопротивляется, пытаясь расцепить её руки и вылезти из объятий — не сейчас. Она не отцепляется, как колючка, запутавшаяся в волосах, шепчет «прости». — Отцепись, Ника. Я тебя сейчас собственными руками придушу, — сестра ослабляет хватку и теперь держит его за плечи; они оба словно не замечают пьяных друзей вокруг, которые уже забили на них и продолжили веселиться. — Просто прости меня, ладно? — голос у неё умоляющий, хриплый, и слёзы скатываются по бледным щекам. Измайлов дрожащими пальцами вытирает мокрые дорожки, размазывает по лицу тушь (ну нахера она тебе сегодня, Ник?) и обхватывает ладонями лицо, — Я тоже люблю тебя, братец. Нужно-ненужные слова. Лицо в его ладонях трясёт от истерики, и дыхание обволакивает его руки теплым потоком. Она его раздражает, бесит, добивает своим виноватым взглядом; мозг не осознает, как он тянется к её лицу своим, сверлит взглядом, приближаясь к ней. Он впечатывает своими губами в её, сам того не осознавая, но она не сопротивляется и вжимается в ответ, хватаясь пальцами за его затылок. Трёхекундный поцелуй разрывается, и они оба в абсолютной прострации. Измайлов не понимает, какого, собственно, хуя он только что совершил. Какого-блять-черта? Но не жалеет. Просто сейчас пойдёт и трахнет Лилю или кого-нибудь ещё. Наплетет о любви Алёне. Пошлёт всех нахуй. Психанет и напьётся. На утро трахнет жену Олега. Или что там ещё делают после мыслей трахнуть собственную сестру? Застреливаются? Ника уедет, напьётся, всю ночь будет думать об этом и окончательно влюбится в брата. Блять.