Больное

Спустя неделю ситуация не меняется: чувства долбятся о тысячи раз сломанные рёбра, а сестринские губы не выходят из головы. Черт возьми, Гриша думает, что это лучшее событие в его жизни. На задворках разума его внутренний моралист сжигает себя заживо, крича что-то о кармическом долге и проделках Дьявола. Измайлов знает, что ему гореть в Аду, но далеко за другие заслуги. Ника не объявляется, не звонит, не пишет СМС; сам он никаких сигналов ей не отсылает, стремается что ли. Хотя он пару раз ловит себя на написании ей сообщения, словно в состоянии аффекта, но быстро отрезвляется, отбрасывая ракушку в сторону. Матерится вслух, гадко и мерзко обзывая себя всеми знакомыми словами — степень сумасшествия набирает вес. Седьмое сентября словно материализуется, вылетая из уст кого-то из коллег. Он несется на квартиру сестры, забыв о сбитом человеке в багажнике, ломится в квартиру, где сидят два ещё каких-то хуя. На столе водка, в её руках семейный фотоальбом — серьёзно, Ник? А потом часть происходящего как в тумане: вырубает одного, второго, наркотики в спортивной сумке, играет в русскую рулетку. Она плачет, хватается за револьвер неумелыми от мандража пальцами. — Я же, блять, хотел, чтобы ты не встревала в такое дерьмо. Ментом стал, Ник, — традиция орать на неё остаётся вечной, — я тебя просил? Просил же, поступи в универ, живи нормальной жизнью. Она снова рыдает, тихо всхлипывает, держит в руках револьвер, убирает за спину; Измайлов только-только начинает понимать, что чуть не лишился жизни минуту назад. А потом рассказывает сестре как погибают родители и видит, как рушатся все её выстроенные за долгие годы стены. Как она кидается к нему на шею, прижимается, рыдает. Гриша гладит волосы и нашептывает указания собирать вещи, сейчас же, немедленно. Только вот один из ранее обезвреженных наставляет на него пистолет и собирается стрелять. У него вся жизнь летит перед глазами лентой жёсткого секса с рублёвскими девками и слезами сестры. Звук выстрела откуда-то сбоку оглушает на миллисекунду, преступник падает мертвым грузом. — Откуда у тебя обрез? Вероника? Это незарегистрированное оружие. — Тебя это действительно сейчас волнует? — она говорит достаточно убедительно, и благодарность к ней разливается патокой по всему телу, заставляя улыбаться во весь рот. Потом патруль, оформление, задержание, отмазывает сестру. Усталость плещется в его глазах, когда он вваливается к себе в дом. — Устал? — Вероника расстроенная, убитая половиной бутылки вискаря из его бара. Гриша кивает и выхватывает бутылку из её рук, отпивая пару глотков не щурясь, — Ты на меня очень злишься? — у неё глаза, как у бездомного щеночка, молящие простипростипрости. Он прощает. — Я не злюсь, — Измайлов снова отпивает глоток, — уже нет, — сестра слабо улыбается, и он автоматически отвечает тем же, — иди сюда, — отводит свободную руку для объятия, она утыкается носом в его плечо и что-то слабо бормочет. — Ты помнишь свой день рождения, Гринь? — всё ещё в его плечо, — Не то, за что ты на меня орал. Сердце ускоряет такт, в преддверии омерзительного разговора, а рука по инерции подносит горло бутылки ко рту, машинально сглатывает жидкость. Блондинка в его объятия ждет ответа, абсолютно молча. — Помню, Ник. Я хотел поговорить об этом, но, вроде как, испугался, — ухмыляется, и Вероника вместе с ним. На секунду напряжение между ними растворяется, и дышать становится легче. Всего лишь на секунду. А потом молчание снова наполняет комнату вязким воздухом. — Ты, и испугался? — она разворачивается к нему лицом, театрально разыгрывая недоумение. Им неловко, потому что оба никогда бы в жизни не подумали, что станут заводить разговор об этом и вообще окажутся в подобной ситуации. — Испугался, Ушастик. Себя боюсь, представляешь? — голос у него заебавшийся, но мягкий и тихий, как у уставшего родителя. Да и вид соответствующий. От него несет перегаром и невнятностью за километр. — Я тоже себя боюсь, Гриш. С каждым днём все больше, знаешь? — Ника заглядывает в его глаза и почти невесомо дышит, словно боясь спугнуть то, что сейчас между ними происходит. Измайловы — оголённые провода сейчас, потрескивающие рвущимся наружу током, дотронься — убьют к чертовой матери. Гриша бы никогда не подумал, что ему будет так неуютно и одновременно уютно с собственной сестрой. Не подумал бы, что от случайно открывшегося вида на выглядывающую из чашечек лифа грудь придётся контролировать начинающийся в штанах стояк. Не подумал бы, что Ника однажды станет девчонкой, в которую он влюбится. А его сестра продолжала прижиматься к нему, заглядывать в глаза снизу вверх и медленно гонять воздух из легких наружу и обратно. Рукой она нащупывала позвонки на его спине круговыми движениями пальцев, сама того не замечая. Как же ты, идиотка, не заметила, как начала влюбляться в родного брата? Всё ещё молчали, стоя в обнимку. Гриша, Ника и бутылка дорогущего вискаря — прекрасное зрелище. — Это сложно, да? — Ника нарушает тишину, разрывая свои и его мысли о происходящем в их общей жизни. — Сложно что? — Измайлов тупит по-страшному, не понимает, что происходит сейчас, забывших в объятиях и запахе пороха, машинного масла и алкоголя. Сестра не отвечает, целует его в щёку, освобождается от обнимающей руки и медленно уходит. Гриша хватает её за руку, разворачивает к себе точно напротив, — Ого, на шлюхах своих натренировался? — она почти заливается смехом, если бы хватило сил, рассмеялась бы в своей манере во весь голос. — Почему ты такая идиотка? — искренне удивлён. — Это у нас семейное, — она подаётся вперед и целует его снова, закрывает глаза и уже готовится получить толчок назад. Не отталкивает.