Я верю: ты меня слышишь

      Первые воспоминания о Гермионе остались в моей памяти чем-то незначительным: очередная девочка, которую Распределяющая Шляпа направила за наш красно-золотой стол. Девочка, которая пыталась учить нас уставу школы и правилам поведения. И это при том, что мы-то были старше этой пигалицы! Тогда ее поведение раздражало и вызывало желание поставить выскочку на место. Что мы с Джорджем регулярно и делали… Маленькая мисс Всезнайка относилась к нашим выходкам спокойно, с легкой тенью презрения. И в очередной раз раздавала советы и указания. Это бесило до чертиков.       После Хэллоуина Грейнджер внезапно сблизилась с Роном и Гарри. Девочку будто подменили: из глаз исчез огонек надменности, голос стал тих, пропали командные нотки. Грейнджер оказалась весьма забавной и отважной девчонкой, умеющей хранить тайны, с которой можно было поболтать на отвлеченные темы. А что было особенно важно, Гермиона оказалась командным игроком.       Я думаю, что посмотрел на Гермиону как на девушку именно тем первым летом, когда она впервые приехала в Нору. Как раз незадолго до Чемпионата Мира по квиддичу.       Посмотрел в прямом смысле этого слова.       До сих пор чувствую, как полыхают мои щеки при воспоминании о том вечере. Джордж отправил меня к Джинни за разноцветными бусинами. Вот и сдались они ему тогда! Без задней мысли я толкнул перед собой дверь со словами: «Джинни, мне нужно…» Что именно мне было нужно, я так и не озвучил, потому что моему взгляду открылась весьма интересная картина.       Вдруг в легких стало непозволительно мало кислорода: я пытался вдохнуть, но почему-то не получалось. Внизу живота все скрутилось в какой-то сладостной, ноющей судороге. Кажется, тем вечером я впервые узнал, что девушки могут оказывать на парней подобное воздействие.       Гермиона стояла спиной ко мне в одних трусиках: в руках девушка сжимала ночную рубашку. Изящная, ровная спина с выступающими крыльями хрупких лопаток; округлые, упругие ягодицы; стройные, ровные ноги… Хватило одного взгляда, чтобы оценить все прелести подруги.       Гермиона резко повернулась на шум, крепче прижимая к груди светлую ткань, заливаясь румянцем. Она даже не пикнула: просто во все глаза уставилась на обалдевшего меня. В карих омутах я заметил страх, смущение и удивление. Закушенная от волнения пухлая губа довела меня практически до исступления…       Я что-то хрипло проговорил в качестве извинения и пулей вылетел из комнаты. Бегом добрался до нашей с Джорджем спальни. Брат нетерпеливо протянул ко мне руку, видно, ожидая те злосчастные бусины, а я вдруг понял, что сейчас взорвусь от охватившего меня напряжения. Я чувствовал изумленный взгляд Джорджа, сверлящий мне спину, но даже не подумал остановиться.       Только ощутив легкое дуновение свежего летнего ветра, наконец начал хоть что-то соображать. Черт! Это ж надо было так опростоволоситься! Черт! Черт! Черт! Нужно всегда стучать в закрытую дверь!       Не знаю, как долго я стоял на крыльце, вглядываясь в ночное небо, но постепенно охватившее меня напряжение начало отступать….       В ту ночь мне впервые приснилась Грейнджер. Утром я проснулся… хм… в весьма пикантном состоянии. Вот они, прелести подросткового периода.       Все домочадцы вели себя как ни в чем не бывало, на меня пальцем не показывали, нотаций по поводу правил приличия не читали. Значит, Гермиона ничего не рассказала о вчерашнем происшествии моей болтливой сестренке. Сама Грейнджер на меня старалась не смотреть. Я наблюдал за ней исподтишка: мне показалось, что девушка была несколько зажата. Если быть до конца откровенным, то я был благодарен Гермионе за то, что этот конфуз так и остался нашим маленьким секретом.       Если сразу в наших дружеских отношениях и появилась какая-то неловкость, то уже к концу лета все прошло. Гермиона больше не заливалась румянцем, стоило мне появиться в дверном проеме. Теперь она не прятала свой взгляд. Вела себя естественно и непринужденно. Как всегда…       А я… Я все чаще начал незаметно рассматривать подругу, ловя себя на мысли, что мне многое в ней нравится: и каштановые кучеряшки, забавно обрамляющие лицо, и маленький прямой носик, смешно морщившийся при чтении, и изящный изгиб шеи… Мне нравилось, как она сдувала непослушную прядку с глаз во время чтения, так и норовящую опять упасть ей на лицо. Мне нравилось, как Гермиона обхватывала себя ладонями за тонкие плечи, когда по вечерам смотрела вдаль…       Я со странным чувством восторга, изумления и обреченности понимал, что мне начинает нравиться Гермиона Грейнджер… как девушка…       Но свою симпатию я проявлять не собирался. А зачем? И вот теперь, спустя четыре года, думаю: и почему я был таким трусливым и глупым? Правда, теперь я не боюсь признаться хотя бы самому себе, что испугался не столько неизвестной реакции Гермионы, сколько насмешек окружающих, того же Джорджа.       Глупец.

***

      В школе мы с Джорджем всерьез занялись своими разработками для «вредилок», и времени на душевные терзания у меня не осталось. Я даже решил, что избавился от своего странного, пагубного пристрастия. Тем более Грейнджер погрязла в мире учебников и нескончаемой череде домашних заданий. Мы виделись только в Большом зале, и то сидели друг от друга на приличном расстоянии.       Мое сознание взбунтовалось, а сердце опять начало отбивать странный, слишком уж частый ритм в тот день, когда мы с Джорджем решили, несмотря на все запреты, бросить бумажки со своими именами в Кубок. За нами бежала веселая толпа. Все с восхищенными, нетерпеливыми криками ждали нашего шоу: мы с братом собирались перехитрить самого Альбуса Дамблдора.       И лишь ее негромкий голосок спокойно произнес:       — Ничего не выйдет. Видите, — изящный пальчик указал направление, — эту возрастную черту рисовал сам директор. Его не обманешь.       Гермиона сидела на ступеньках с книгой на коленях и неотрывно смотрела на нас… на меня. Ее слова почему-то болезненно резанули по сердцу. Ха! Сомневаешься, значит?! Ну так смотри! И мы рука об руку с братом переступили черту… И только хороший удар затылком об пол после знатного сальто в воздухе привел меня в чувство.       Права. Грейнджер оказалась права.       Пока мы с Джорджем на повышенных тонах пытались выяснить, кто из нас виноват в большей степени, в зал вошли болгары. И в тот день я впервые ощутил новое, неизведанное до этого чувство. Оно вцепилось своими острыми зубами мне в сердце, разрывая его на куски, оставляя лишь болезненные ошметки.       Ревность.       Я заметил, как Виктор Крам занес руку над кубком, опуская в чашу свое имя. Я заметил, как он посмотрел на Грейнджер. Я заметил в его глазах неподдельный интерес, хотя на лице у дурмстрангца не дрогнул ни один мускул. Я заметил, как Гермиона смущенно отвела взгляд и залилась румянцем, склоняясь ниже над раскрытой книгой. А еще я не мог не обратить внимание, каким пламенным взглядом провожала Грейнджер удаляющегося Крама. И почему мне захотелось придушить эту звезду мирового квиддича? Вот никогда он мне не нравился! Никогда!       С того дня в Большом зале я начал тратить практически все время не на прием пищи, а на наблюдение за этими двумя. И, нужно быть откровенным, чего-то угрожающего моему душевному спокойствию я не находил.       Гермиона всегда ела в компании книг, иногда отвлекаясь на разговор с Гарри или Роном. Она всегда сидела спиной к столу Слизерина и, соответственно, к дурмстрангцам.       Виктор всегда был невозмутим, спокоен. Его взгляд частенько блуждал по окружающим, но больше никогда не задерживался на интересующей меня девушке. И это не могло не радовать. Да что там! Я наконец-то смог дышать в полную силу, будто кто-то разрезал невидимый, сковывающий мою грудь обруч.

***

      После первого испытания всю школу охватила любовная лихорадка. Серьезно, другого описания я так и не смог подобрать. Я все чаще ловил на себе влюбленный, пламенный взгляд Анджелины, а сам в это время незаметно наблюдал за Гермионой. Вот с кем я хотел пойти на этот бал.       За несколько дней до грандиозного события у нас с четвертым курсом было совместное занятие по Зельеварению. Снейп угрюмой тенью расхаживал по кабинету, следя, чтобы никто не вздумал списать. Но мысли студентов витали где-то очень далеко. До меня то и дело доносились обрывки фраз: Гарри с Роном никак не могли найти себе пару.       То, что произошло потом, меня испугало и, признаюсь, разозлило. Я видел, как Рон со смесью обреченности и решимости наклонился к Гермионе. Нет! Не смей! Но он пригласил ее на бал. Смог. Решился. В тот момент у меня внутри все оборвалось: не успел. Но… Грейнджер не спешила принять приглашение от новоиспеченного ухажера.       — Если хочешь знать, меня уже пригласили, — девушка подскочила со своего места, быстро подошла к Снейпу, вручила тому свою работу и, молниеносно вернувшись к столу, беспорядочно покидала в сумку вещи. — И я согласилась.       Последняя фраза болезненно резанула по сердцу. Кто?! Кто мог ее пригласить?! Вот когда мне захотелось придушить себя за нерасторопность.       После занятий Джордж дотащил меня до хихикающих сокурсниц: Джонсон и Белл бросали на нас с братом уж слишком красноречивые взгляды. Я знал, что Джорджу приглянулась Кэти, поэтому не удивился его выбору партнерши для танцев. Белл с самым счастливым видом приняла приглашение. Все выжидающе смотрели в мою сторону, а у меня язык не поворачивался пригласить Джонсон.       Мимо нас ураганом пронеслась Грейнджер. Я даже не пытался скрыть свой интерес: смотрел на удаляющуюся хрупкую фигурку…       — Я слышала, что Гермиону пригласил сам Виктор Крам, — вдруг со смешком произнесла Анджелина.       Видно, от нее не укрылся мой интерес к Грейнджер.       — Серьезно? — Джордж даже присвистнул. — Фред, представляешь, наша подружка будет танцевать на балу с самим Крамом!       Подружка. С самим Крамом…       Внутри меня поднимались волны ярости, обиды, отчаяния, раздражения. Хотя… я же сам во всем виноват. Сам дотянул до последнего. Идиот. И вот теперь придется созерцать Гермиону в объятиях этого выскочки.       Ай! Да катись оно все в пропасть!       И я с самой счастливой улыбкой пригласил на бал Анджелину. К моему неподдельному изумлению, она моментально приняла приглашение.

***

      Я не испытывал никакого удовольствия, стоя рядом со своей партнершей в Большом зале в тот злосчастный вечер. Анджелина то и дело касалась своей ладонью моей руки, что-то шептала на ухо, опаляя мое лицо своим горячим дыханием, теснее прижималась ко мне. Я на автомате обвил ее за талию.       И тут открылись двери, пропуская в зал Чемпионов с их спутниками. Мне показалось, что из моих легких вышибли весь воздух. В голове звучал ехидный, противный голосок: да, все оказалось правдой. Гермиона Грейнджер шла рука об руку с Виктором Крамом.       Я заскрежетал зубами при виде своей обворожительной подруги. Гермиона будто расцвела: мой взгляд скользнул по ее точеной фигурке; по высокой, девичьей груди, так выгодной подчеркнутой тонкой тканью нежно-розового платья; по невероятно узкой талии, на которую уже легла широкая мужская ладонь; по хрупким обнаженным плечам; по изящной шее, так удачно выставленной на обозрение благодаря высокой вечерней прическе.       Гермиона была восхитительна. Для него. Не для меня. Наверное, именно это осознание и лишило меня рассудка тем вечером. После бешеных танцев, я ощущал себя странно. Я был будто опьянен, одурманен. Анджелина так льнула ко мне, так прижималась, что я не мог не понять, чего ей от меня хочется. Мы практически бегом добрались до Выручай-комнаты. Если на секунду я и замешкался, то настойчивые ладони, мягкие губы и требовательные постанывания в мой рот окончательно заставили меня потерять голову. Хотя всю ночь перед моим взглядом стояла совершенно другая девушка.       За завтраком я по привычке поднял взгляд на Гермиону и встретился с бездонными шоколадными глазами. В них я увидел огонек отчаяния и душевной боли. Я не успел сообразить, чем была вызвана подобная реакция, когда рядом со мной внезапно села Джонсон и, обвив руками шею, практически впечаталась своими губами мне в рот. Когда я вновь смог посмотреть по сторонам, Гермиона уже дошла до выхода из Большого зала.       Наверное, именно в ту минуту я испытал болезненную надежду: а вдруг она не так уж ко мне и безразлична? Но долго радоваться мне было не суждено.       Забежав в гостиную Гриффиндора, я услышал голоса: Лаванда, Парвати и… Гермиона.       — … серьезно, я слышала, как Джонсон рассказывала Белл! — писклявый голос Браун знали все.       — Ого! А ей понравилось? — глупое хихиканье Патил тоже невозможно было перепутать с чьим-нибудь другим.       — Она сказала, что Фред великолепен! — противный смешок Лаванды отразился от стен. — Надеюсь, все Уизли такие: я давно поглядываю на Рональда…       Громко откашлявшись, привлек внимание сплетниц. Браун и Патил вмиг покраснели: их лица приобрели свекольный оттенок. Девушки, стреляя глазками и глупо хихикая, выбежали из гостиной.       А Гермиона… молча смотрела на меня. Не мигая. Я заметил, как часто вздымалась ее грудь, как крепко переплелись между собой тонкие пальцы. Я заметил в глубоких карих омутах непролитые слезы.       — Гермиона, я…       Я хотел что-то сказать, хотел… мечтал оправдаться. Но что я мог сказать в свою защиту? Приревновал? Да… Но разве это обстоятельство давало право так поступить?       — Молчи, — сдавленно проговорила девушка и рванула вверх по лестнице.       К сожалению, в спальню девочек попасть было нельзя… Нам так и не удалось объясниться. А к обеду уже вся школа знала, что я и Анджелина официальная пара.       Твою мать.       Джонсон я тоже не мог обидеть. После того, что случилось между нами, это было бы слишком жестоко. В общем, я окончательно запутался в сложившейся ситуации.       Грейнджер больше на меня не смотрела. Как я ни пытался перехватить ее взгляд, мне это не удавалось. Когда мы были в компании друзей, она вела себя как ни в чем не бывало: шутила, улыбалась, смеялась. А наедине нам так и не удалось остаться.       Незаметно подошел к концу этот учебный год, омраченный печально завершившимся Турниром. И мы все, глубоко скорбя по невыносимой утрате, разъехались по домам.       Каждый день я прокручивал в голове слова своего послания Гермионе. Каждый день я брал в руки листок пергамента, перо и чернильницу. Каждый день я убирал все это куда подальше, так и не решаясь написать.