В одном шаге от счастья: Хронометраж

— Лети, лети, голубок… Лето в этом году выдалось холодным и пасмурным. Небо затягивали тучи, то и дело переливаясь всеми оттенками серого, а потом вдруг разрастаясь желтизной, что ещё, казалось, чуть-чуть — и грянет гром, но гроза будто ленилась, посверкивая мелкими вспышками где-то на западе. Июль постоянно находился на грани истерики, то завывая предгрозовыми ветрами, то выплёвывая на город крошечные лучики тусклого солнца. Елена бы подивилась, а потом вдруг вспомнила, что уже полтора месяца торчит в Питере, и бронзовое лицо Петра Первого как-то скептически взирает на неё, мол, ты чё, мать, забыла, где штаны протираешь? Криво усмехаясь, Сингер взобралась на статую, угнездила задницу на маковке Медного всадника и бегло осмотрела Сенатскую площадь, вновь возвращаясь к наблюдению летящей в вышине фигурки. — Лети, голубок, на свой восток, — нараспев протянула она, щурясь на выползшее из-за тучи солнце. Гроза вновь не пожелала обрушить на культурную столицу уже ставший привычным ливень-как-из-под-ведра. — Эй, только не наебнись опять, слышь! Кастиэль опустил голову, мазнув тусклым взглядом по девушке далеко внизу. На мгновение в его глазах сверкнула застарелая ненависть, но потом Ангел отвернулся и продолжил свой путь вверх, на небо, двигаясь странно медленно. Ну и пусть себе ползёт, как черепаха, последние его попытки попасть Домой больше походили на движения баскетбольного мяча, которым спасовали слишком сильно, и он скачет вверх-вниз, ударяясь о потолок, приземляясь на пол и устремляясь вверх только для того, чтобы вновь стукнуться оземь и повторять свой путь из раза в раз. А игроков на поле и не осталось, чтобы мяч подхватить и перенаправить в нужное русло. Мяч хоть и упёртый, как стадо баранов, но последние его прыжки медленнее прежних и действуют по угасающей амплитуде. — Что, спорхнул опять? — Как видишь, — лениво крякнула Елена, не опуская взгляд на своего гостя, появившегося из воздуха у основания памятника. — Полвека, что ли, уже пытается? Может, на этот раз фортанёт. Девушка изящно скатилась по шее бронзового коня и аккуратно приземлилась на ноги в паре метров от успевшего телепортироваться на более-менее безопасное расстояние мужчины. Жиденькие солнечные лучи почему-то не отражались в её глазах, и выглядело это тревожно и жутко. — Созрел, что ли? — растягивая слова и губы в неправдоподобной улыбке, поинтересовалась Елена. Кроули сузил глаза, не спеша подходить ближе. — Не особо, — наконец ответил он, вздёргивая голову выше. Зря старается, более величественным это его не делает; МакКлауд хорошенько сдал, и даже его демоническая сущность будто побледнела, а руки нервно подрагивали, выдавая слабость. — Просто подумал, что даже тебе нынешняя мировая экономика не по душе, а задница твоя перманентно в смертельной угрозе. Странно, что до умного демона это доходило столько лет, но не суть. Девушка кивнула, размышляя, какой реакции он от неё ждёт, а какую сочтёт за ложь и актёрскую игру. Лучшим качеством Кроули, пожалуй, оставалось умение исчезать не просто с лица Земли, а с лица вселенной; как бы популяция существ ни уменьшалась, красноглазого легче найти не становилось и, как Сингер смутно подозревала, находись они в пустой комнате один на один, торгаш скорее мимикрирует под штукатурку, чем позволит себя поймать. — Ага, — тут важно быть точным. Елена заправила прядь волос за ухо, пропустив в движение дрожь, и скосила глаза по сторонам. — Но, признаю, ты многому научилась, раз за столько лет всё ещё в живых, — и всё? Должно быть, она идёт по правильной дорожке; Кроули слегка расслабился, и в его голос скользнули нотки покровительства, будто именно он, а никто другой, научил несносную девушку уметь скрываться и выживать. — Что ты тут делаешь, кстати? — Меняю место жительство как можно чаще, — пожала плечами бывшая охотница. — Люцифер сейчас в диаметрально противоположном направлении, вот и выбрала точку подальше. Удивительно, вообще-то, что до тебя столько времени доходило. Красноглазый задумчиво склонил голову. — Нужно быть осторожным, — пробормотал он. — Ты уверена, что сможешь, лапуля? — А у нас есть выбор? Скажешь «да» — насторожится: как это на танк, да так оптимистично с голой жопой; «нет» — тут вообще без смысла. В данном случае фразочка в стиле братьев Винчестеров с налётом из мазохизма подходила как нельзя кстати, и демон покопался во внутреннем кармане, выуживая на свет ярко сверкнувший в лучах клинок. Ах, этот клинок. Елена едва сдержалась, чтобы не кинуться вперёд за любимым оружием, которое Король Перекрёстков красиво спиздил очень много лет назад. Свалит же, и ищи-свищи его по галактике ещё парочку веков, пока заново не созреет. Архангельский меч, принадлежавший Люциферу, удивительно неуместно смотрелся в осунувшихся руках Кроули. — Скорбеть по тебе не буду, если что, — попытался в юмор мужчина, протягивая руку. Знакомая сталь приятно оттянула пальцы, и Сингер прикрыла глаза, наслаждаясь теплом, на мгновение вернувшим её в прошлое. Полёт в космос, подарок, смех, улыбки, дороги… Всё это чёрно-белыми кадрами промелькнуло в голове, и губы вновь исказила кривая усмешка. Что не имеем, по тому не плачем, не так ли? — Спасибо, Кроули, — уже более холодно обронила Елена и неуловимо, страшно, быстро оказалась вплотную к демону, обнимая его за шею, прислоняясь щекой к его уху и вонзая клинок ровно туда, где неровно билось чужое сердце. — Знаешь, — задумчиво протянула она, глядя вверх, в низко нависшие над Петербургом грозовые тучи. Голос её стал ниже, с хрипотцой и почти интимными нотками. — Имей ты хоть каплю той воли, какой обладал пятьдесят лет назад, ты бы догадался, насколько сильно мне нравилось играть с тобой в догонялки и как убого я делала вид, что ищу способ убить Сатану. И, да, ты прав, — она нежно притёрлась скулой ближе, поглаживая затылок демона. — Моя задница действительно в любую минуту может оказаться в Пустоте. Но разве смертельная угроза плоха? — прошептала девушка, целуя мужчину в шею. — Это так возбуждает. — Гори… — сипло выдохнул Кроули, наваливаясь на Елену и чувствуя, как архангельская сталь медленно вспарывает сердце. — В Аду. — О, милый, зачем так банально, — рассмеялась Сингер. Её чёрные глаза, не отражающие свет, больше напоминали чёрные дыры, занимающие неестественно много места на бледном лице. — Я ведь давно там сгорела. В конце концов, Король Перекрёстков был умным демоном. И как бы ни иссохла его сущность за эти годы, он оставался Кроули, и Елена думала, что не так уж и сильно красноглазый хотел оставаться в живых. Гордость не позволяла сказать, но, возможно, задыхаясь в бледных всполохах демонических разрядов, так и не ставший Королём Ада Фергус МакКлауд испытывал облегчение. Ведь надежды больше нет. Даже для него.

***

— Тебе подарок с доставкой. Рядом с Люцифером на землю грохнулось что-то тяжелое, и Дьявол неохотно обернулся. В этом сквере южной Америки растения не смогли облагородить серую, унылую брусчатку. Аромат цветов сдался под гнилостным смрадом отходов и человеческих выделений, а атмосфера так и разила безнадёжностью. Хорошо, что подобных мёртвых уголков почти не осталось. Природа без людей взбодрилась и ожила; зелень усиленно росла, не подавляемая разумными приматами, и мир расцвёл, словно глотнув из источника вечной жизни. Последние годы мест, подобных этому проулку, становилось всё меньше. И оторванная голова Кроули со странным, не подходящим демону отпечатком тяжёлой тоски в остекленевших глазах, как нельзя кстати вписывалась в интерьер одного из последних островков, олицетворяющих гниль и отвратительную сущность низших существ вроде людей и выродков Ада. — Елена, — кивнул Люцифер как-то чересчур официально. — Люцифер, — тут же согнулась пополам Сингер в жесте придворного шута. Эта жалкая пародия на ту девушку, какой она была когда-то, бесила Люцифера. Лена ходила походкой подвыпившего человеческого работяги, старательно избегая всякие намёки на женственность. Бывало — прыгала, будто в заднице у неё неизменное шило, и глаза её ярко сверкали даже когда темно. Елена передвигается бесшумно, скользяще, словно парит над землёй; её отросшие до бёдер волосы всегда как тёмный шёлк, а в глазах ни капли света. Клишейно до пизды — сказала бы Лена. В Елене от Лены не осталось и следа. — Последний? — поинтересовалась бывшая охотница, с деланным любопытством свешиваясь вниз, где под импровизированным зрительским залом, бывшем когда-то постаментом для какой-то статуи, слышалась возня. — Да, — коротко отозвался Дьявол. Грязный, покрытый слизью и гниющими струпьями, с глазами, налитыми кровью, по огороженному два-на-два пространству метался мужчина. Он судорожно облизывал пальцы, измазанные в ошмётках плоти и внутренних органов, и, казалось, совсем не замечал наблюдателей. Воняло так, что, находись здесь кто-то живой, задохнулся бы насмерть. — Можешь закончить с ним, — бросил Сатана. — Юпи-и-и-и! — громко обрадовалась Елена и театрально взмахнула руками. Тихим щелчком, с которым сама собой повернулась голова мужчины ровно на триста шестьдесят градусов, закончился человеческий род. По правде сказать, закончился он давно; с последним солдатом, упорно и абсолютно бесполезно сражающимся за людскую жизнь. Наверное, это было страшно — оставаться последним. Страшно осознавать, что ты единственный человек в мире, полном демонов и заражённых ужасным вирусом сумасшедших. Страшно — Елена точно это знала. Последним действительно живым человеком была старая Маргери Стоун. Её грудь разорвали в клочья, и она не проронила ни звука. Вот как кончился мир — не взрыв, но всхлип. — Ладно, давай сюда, — вдоволь насмотревшись на «ринг», где Люцифер стравил оставшихся заражённых кроатоном, крякнула Елена, одновременно вонзая любимый меч в землю и протягивая Дьяволу правую руку. Взгляд Сатаны задержался на клинке. Это иронично: они ненавидели друг друга, но, по какой-то насмешке судьбы находясь все эти годы бок о бок, ни разу не попытались… как там говорят? «Убить друг друга насмерть». Он мог уничтожить Елену голыми руками, а она, он уверен, нашла бы способ убить его; Сингер без панциря напускной глупости могла быть невероятно умной женщиной. Почему? — Ну давай же, — Елена опалила ледяным дыханием его затылок и обманчиво-игриво прикусила ухо. — Отдай. Не прошло и секунды, как девушка повисла в крепкой хватке Сатаны в нескольких сантиметрах над землёй. Да даже сейчас — Люцифер бы не удивился, прояви Елена чудеса скорости и вонзи меч, из-за которого устроила целый марафон догонялок за Кроули, в его грудь. Почему нет? Они ненавидели друг друга; они могли сжигать города, ненавидя друг друга, могли уничтожать лагеря человеческих солдат, ненавидя друг друга, могли заниматься сексом, ненавидя друг друга — почему? — Ну, или убей, — словно ей не сжимали до хруста горло, а потребность кислорода хотя бы ради преобразования слов — для холопов. — Давай же, Люцифер, — она умела произносить его имя так, будто оно сделано из мёда. Чёртова девка. — Ты почти получил, что хотел. На Земле не осталось людей. Не осталось Ангелов. Я — последний демон. Убей меня, и твой грандиозный план исполнится; ты останешься одинок в чистом и цветущем мире — последнем великолепном творении твоего Отца, — она улыбнулась, скользнув пальцем по его предплечью. — Убей меня, Люцифер. На одно крошечное мгновение ему почудился проблеск горькой мольбы в бесконечной тьме её глаз. — Ты отвратительна, — выплюнул Дьявол, отшвырнув демона в сторону. Она звонко рассмеялась, одним лёгким движением возвращая сломанную шею в надлежащее состояние. — Да брось, ты же знаешь, что нужно мне это отдать, — похрустывая суставами, Сингер поднялась и вновь приблизилась к Сатане. — Уже ведь крыша отъезжает. Ему не нравилось видеть, как тьма чёрными дырами, в которых можно бесследно исчезнуть, привольно поселилась на её лице. Люцифер молча обхватил её правую руку ладонью и прикрыл глаза; обжигающая боль лениво перетекла с его предплечья на её, расцветая тусклым багровым сиянием Проклятой Печати, как влитая в бледной коже. До смешного глупая необходимость, ведь Каина больше нет — никого нет, кроме них, способных сдерживать олицетворение Тьмы под замком и не сойти с ума, перекидывая бремя стражника друг другу. «Полапать Клинок оба успели ведь, идиота куски, зачем, спрашивается? — ворчала Елена когда-то очень давно, когда Люцифер уничтожил Орден Рыцарей до основания, не оставив ни Каина, ни Абаддон. — Теперь будем исходить слюнями, а я ведь могла стать последним Рыцарем без всяких там закидонов». Никто слюнями не исходил, но влияние Метки было слишком сильным даже для Архангела. — И что теперь? — оскалилась Елена, налюбовавшись на Печать и пряча её под рукавом рубашки. — По магазинам, да в салон красоты? Люцифер не ответил. Елена не смешная — саркастичная, холодная и жестокая. Полюбила убивать; её желание посвятить «глупого Дьявола» в людские плотские утехи выглядело попыткой привязать его к себе; но тут она либо просчиталась, либо дело в другом — Люциферу нравилось, но он не тупой человеческий мужчина, ведомый инстинктами. Она целовала жёстко, но приятно, везде, кроме губ, и была до бешенства соблазнительной. Елена любила затевать бой и иногда он даже позволял ей выходить победителем. Зачем? Елене нравилось уничтожать оставшихся людей и сметать города с лица Земли, а потом подолгу любоваться руинами. Её демоническая сущность пульсировала тьмой так, что на языке оставался её привкус, и в глаза не хотелось смотреть — там концентрация темноты; если у обычных демонов они просто чёрные, то еленины вбирали в себя свет и не отражали его. Глаза Елены черны уже десятилетия с тех пор, как она умерла, и ни разу не изменились. Они не убили друг друга, хотя причин и возможностей было море. Почему?

***

Демоны исчезли раньше людей. Возможно, где-то в глубинах Ада и прятались оставшиеся разумные черноглазые, но они никогда не осмелятся высунуться наружу, потому что сбежавшим предоставлялась участь худшая, чем смерть, и даже Преисподняя становилась уютной и приятной в сравнении с тем, что сделали бы с ними Люцифер и Рыцарь Елена. Рыцарь Елена — девушка фыркнула; даже Каина никто так не называл, а тут будто насмешка над титулом, который Ад сам присвоил «изюминке обращённых демонов», хотя Елена предпочитала срать с высокой колокольни на иерархии и названия. Какая, к чёрту, разница, если Апокалипсис сметёт абсолютно всё? Только души, обречённые на вечные страдания, да обезумившие Сущности с Шестого и Седьмого Кругов; Ад в отсутствие демонов опустел и как-то автоматизировался, будто приобретя собственный разум. А может, он всегда был — разум этот Елену явно переносил плохо, и если не вальсировать аккуратно по бесконечным адским тропам, девушку неизменно ожидал низкий гул, похожий на гневное бормотание, и ощутимые тычки. Правда совсем не обидные или болезненные, и Сингер предпочитала считать Преисподнюю ворчливым стариком, обнаружившим в своём уютном доме надоедливую мышь. Скорее всего, это отдавало маразмом, потому что кто в здравом уме будет олицетворять адское измерение старым дедом, но и тут Елене было плевать — она единственный гость здесь, делает, что хочет. Лена назвала бы это хуманизацией, причём такой себе, ведь Преисподняя, конечно, должна быть сексуальным юношей с глазами древнего старца. Или нет? Если честно, Елена забыла, как быть простой Леной. Она провела здесь тысячи лет по адскому времени. Ей хотелось верить, что она изучила Ад до каждой тропинки, как собственный дом, которого у неё не было, но это, конечно, невозможно. Ад не имеет видимых границ, но всё же Ад — ворчливый старик, и что-то давно забытое заставляло Елену возвращаться к нему и обманываться, неизменно проливая часть бутылки с виски перед собой, делясь. Ад перестал быть устрашающим местом и сосредоточением отчаяния — для неё, по крайней мере, несоизмеримо молодой по сравнению с Люцифером, который миллионы лет провёл здесь пленником, отрезанным от неба. Елена никогда не была Ангелом. Люди умирали постепенно. Всегда найдётся тот, кто нацепит на себя мученический/геройский/мессийский плащ и поведёт за собой других, и Елена вот совершенно не удивилась тому, что неисполненный сценарий из давно забытого сериала почти воплотился в жизнь. И поиски кольта, и суровые походы за плохим Сатаной, и её дикий, сумасшедший смех, когда Люциферу с туманным дежавю красиво прострелили котелок, а он только тяжело вздохнул, будто действительно не устал удивляться человеческой глупости. Интереснее наблюдать, чем сразу истребить. Сначала кроатон распространялся медленно, только через кровь, а потом до смешного начал напоминать зомбиапокалипсис. Люди гнили заживо, зверели, дичали, накидывались друг на друга и жрали, давясь потрохами. Смешно ещё и то, что некоторые сохранили способность к речи, и Елена веселилась, ибо что-то типа «на, друг, кусок твоего брата, голодный небось, а тут такая раздача» впечатляло и наводило жуть как бормотание шизофреника-убийцы. Впрочем, в основном они рычали, но и в стаи сбивались. Сопротивление ожидаемо не смогло справиться, и в конце концов не осталось никого живого. А ещё они трахались. Наверное, этот инстинкт искоренить не получится никогда; Елена чисто из спортивного интереса даже забрала «ребёнка кроатона» — мать всё равно бы его сожрала, — но ничего путного не вышло: словно вывернутое наизнанку существо с отсутствующими глазами, из которых беспрерывно текла кровь, лишней рукой и кожей цвета сырого мяса не дожило и до года. Наблюдать, как неестественно тонкая окровавленная тварь, вывернув конечности, ползает по стенам и орёт, стрёмно даже для неё. Да и блевать охота. Ангелы… Забавно, как слегка поколебавшая сюжет деталь, не вписанная в давно продуманный сценарий, заставила мир лететь к чертям. Забавно, что один крошечный неучтённый нюанс повернул всё так, что Люцифер, не колеблясь, победил, низвергнув Михаила, а бесчисленные ряды черноглазых, смеясь, рвали в кровавые лоскуты привычное бытие и ангельские крылья. Никто ведь не предполагал, что всё получится так? Никто ведь не предполагал, что зло может победить настолько, что не останется и следа надежды? Никто ведь не предполагал… Грохот сотряс землю где-то в пределах Канзаса. Елена лениво приподняла голову одновременно с псом, безмолвной махиной застывшим рядом. Псом, правда, его можно было назвать с натяжкой: громадина размером с небольшую лошадь чем-то отдалённо напоминала гибрид немецкой овчарки и волка; мясо на спине словно сгнило, обнажая позвоночник и рёбра, а на вытянутой морде тревожным багряным цветом светились шесть глаз. Он был разумен, этот пёс, разумнее, надо сказать, многих адских созданий, которых Елена встречала, помогая Люциферу их уничтожать, но они не разговаривали. Могли; даже болтали часами давно, когда Апокалипсис только начал всерьёз уничтожать человеческое и сверхъестественное население Земли, но уже много лет оба молчат, находясь, тем не менее, почти всегда в компании друг друга. Дюббук, пёс-странник, чей род начался в одном из Измерений, параллельных Небесам, был выведен когда-то демоном Вельзевулом, и Елена действительно испытывала к нему что-то вроде привязанности. Центральная площадь в сердце Уичито и раньше больше напоминала поле битвы, а теперь треснула, будто на неё упал метеорит. Ну, почти; асфальт, испещрённый глубокими трещинами, был покрыт кровью и чёрными перьями, переливающимися всеми оттенками синего на солнце; руки раскинувшегося в кратере мужчины подрагивали, а пальцы судорожно скребли землю то ли в агонии, то ли от невозможности вырваться. Мгновение — и пустую площадь заполнил сначала неприятный треск, а затем долгий, мучительный крик. Куски раздробленного асфальта хрустели под подошвами сапог, и звук получался каким-то тоскливым, фантомно разносящимся по пустому городу и поглощающим все остальные, включая затихший вопль. Елена пнула камушек и сузила глаза, щурясь на пульсирующий сгусток ослепительного света, который спустя пару мгновений обнаружил очертания другого мужика. Если так, конечно, можно назвать Архангела. — А пацан к успеху шёл, — протянула Сингер, опуская взгляд на вжатого лицом в мостовую брюнета, чья шея трещала под чужим ботинком. — И снова не дошёл, не фортануло. Архангел, не убирая ноги, покрепче перехватил собранные в одной руке чёрные крылья и вновь дёрнул. — Подстилка Дьявола, — рыкнул он в сторону Елены и наклонился, заглушая очередной крик: — Что, Кастиэль, поубавилось прыти? — Ангел, противоположный понятию «оригинальность». И тебе линькой пострадать, Рафаил, — Елена с разбега прыгнула в кратер и, скрючившись над Серафимом, нагло влезла в поле зрения четвёртого-по-старшинству. — А ты чё, завидуешь? Мастурбацию ещё никто не отменял, погоняй лысого на досуге. Она ткнула острием меча Люцифера в подбородок Рафаила прежде, чем тот, источая ненависть, поднял руку с вряд ли добродушными намерениями. — Если и сдохну, то точно не от твоих потных ладошек, — нежно сообщила демон, и её улыбка расползлась от уха до уха, искажая человеческое лицо в страшной, неестественной гримасе. — Что, совсем нечем заняться? Всё пошло не по плану, Михаил откинул ласты, поэтому развлекаемся использованием Серафима в качестве мячика? — Не твоё дело, — поразительно всё же, как быстро эти пернатые могут каменеть лицом, словно Медузе Горгоне в гляделки проиграли. Ещё лет десять назад Рафаил периодически спускался на Землю и просто бродил — Елена до сих пор не понимает, зачем, ведь Архангел даже не предпринимал попыток убить, к примеру, её, — но в последние годы в этом мире не было никаких следов Ангелов, кроме Кастиэля. Кастиэль… Небесный ёжик застрял на опустевшей планете, не в силах попасть наверх, ибо Ангелы, по мнению Елены чисто из вредности, не желали его пускать. Почему — чёрт знает, пернатых осталось втрое меньше, чем было, и потерянный Серафим не смог бы нагадить им больше, чем уже нагажено. Сингер отчего-то казалось, что Рафаил лично пресекал каждую попытку Кастиэля вернуться на Небеса, и это было бы смешным, кабы Серафим не сваливался с неба каждый раз буквально на голову Елены, испепеляя её оболочку небесным сиянием. Демон задумчиво слушала хриплое, надорванное дыхание Кастиэля. Было в Рафаиле что-то странное. Как он замер над собратом, сжимая его крылья, как смотрел не на Елену — сквозь неё, — как молчал и выглядел, словно робот, у которого резко кончился заряд. Сколько Сингер знала этого Архангела, он всегда был олицетворением сволочизма, и Апокалипсис на говняный характер никак не повлиял. Девушка вспомнила случаи, когда видела его, обходящим разорённые земли, и его вытесанное из мрамора лицо без единого признака эмоций или хотя бы свидетельства того, что он живое существо, а не заводная игрушка на батарейках. Он странный, он… …скорбит? — Держи своего цепного пса на поводке, — бросил Рафаил, перешагивая Кастиэля и поворачиваясь к Елене спиной. — На Небе не будет Ангела, что способствовал концу всего. А вот сейчас обидно было. — Ты сваливаешь все заслуги на этого ёжика? — выпятила губу Сингер. — А ты хочешь присвоить их себе? — голос Архангела перестал быть механическим, и в нём скользнули ядовитые нотки. — Ничего личного, но слабохарактерной девке не под силу быть предвестником гибели целого мира. Ты — просто чёрная плесень на моих ботинках. — Рафаил, — серьёзно сказала Елена. — У тебя есть крылья. Что ж ты нахуй-то не летишь? Шесть крыльев Рафаила так неподходящего ему чистого, голубого цвета с заключёнными в них летними грозами и пылью с далёких звёзд почернели и обуглились на концах. Тогда Люцифер и Елена ударили одновременно, и если демона Архангел мог, не сильно напрягаясь, убить, то лишь скорость спасла его от старшего брата. Странно, что даже сейчас, много лет спустя, нижняя пара так и не восстановилась, и правое крыло безвольно висело ненужным балластом. Елена подавила желание вонзить когти в ангельскую спину и вырвать этот балласт с корнем. — Ангелом на Небеса Кастиэль никогда не вернётся. Прощай, Елена, — послышался механический голос, и Архангел Рафаил исчез. На мир вновь опустилась тишина. В Канзасе, в отличие от Питера, лето пылало вовсю. Елена не чувствовала температуры, но сейчас, на солнцепёке, даже асфальт, казалось, плавился, и вся живность, которой после исчезновения людей стало как никогда много, попряталась в тенях. Безмолвие нарушал только стрёкот цикад, да звук падающих капель крови — почти уютно. — Елена. Демон опустилась на корточки, со скепсисом разглядывая изувеченное лицо Серафима. Под глазами залегли чёрные тени, бескровные губы потрескались, как у странника в палящей пустыне; скулы резко выступали, а абсолютно больной взгляд воспалённых глаз мог вывернуть душу наизнанку, если бы у Елены эта душа была. Как так получилось, что этот ребёнок в плаще остался здесь, с ними, ещё более отверженный, чем Дьявол и последний обращённый демон? Судьба, что ли, лично вписала пунктик о вечных метаниях в одиночестве? Даже жалко его как-то. — Елена, — голос скрипучий, как половицы в заброшенном доме где-то в Су-Фолс. — Убей… меня. Девушка подняла брови и выразительно огляделась. — Что, прям здесь и сейчас? — она потрепала Серафима по макушке. — Ой, да брось, ну совсем ведь не та атмосфера для красивой смерти. Смерть некрасива. Они все умерли некрасиво, ломано, как испорченная кинолента, нелепо и не эпично, совсем не как в кино. — Вырви… мне крылья, — он даже не пытался пошевелиться, всё сверлил и сверлил Елену этим диким взглядом раненого волка, и кровь сочилась из ран на спине. А ещё — ненависть. — Вырви крылья и… убей. Умерли не как герои, а как солдаты, заранее обречённые на провал. Жалко и легко. Дин, с раскуроченной глоткой и посиневшими губами. Сэм, ушедший добровольно. Бобби, в чьём теле не осталось ни единой целой кости. Габриэль, чей свет почему-то был совсем тусклым… — Это легко, — хрипел Кастиэль, не моргая. — Это легко, так же, как ты убила Дина. Ангелом на Небеса Кастиэль никогда не вернётся. Но человеком — может? — Кас… Он поморщился и наконец отвёл взгляд, будто она не назвала его коротким именем, а выпотрошила котёнка. Он ненавидит, он — Ангел; пятьдесят лет для него ничто, и для ненависти его — тоже. Не хватит ангельской жизни, чтобы Кастиэль ненавидел Елену хоть капельку меньше, чем пятьдесят лет назад. Елена вдруг ощутила, словно сердце ударило в груди впервые за полвека. — Убей меня, — гордый, глупый Ангел; даже эта просьба просьбой не казалась — скорее сухой приказ, констатация факта, потому что, конечно, Елене плевать, и она может его убить, не моргнув глазом, как когда-то погубила Дина, так почему бы не сделать это прямо сейчас? Во взгляде Серафима — все эти годы, целиком состоящие из попыток вернуться на Небеса, туда, к Дину, к связанной душе. Сегодня ровно пятьдесят лет с того дня, как Елена убила Дина Винчестера. По пальцам мазнули окровавленные перья. Сердце почему-то продолжало колотиться как обезумившая птица, будто бы не было сожжено Адом давным-давно. — Мне жаль, — хрипел Кастиэль, когда Елена опускала ногу меж его лопаток и странно нерешительно для той, что уничтожала целые города и голыми руками рвала крылья рядовых Ангелов, хваталась за его перья. — Мне жаль тебя, — красная пелена застилала обзор, и боль была такой сильной, что перестала чувствоваться. — У тебя не осталось ничего.

***

Люцифер был на окраине Южной Дакоты, когда почувствовал это. Это походило на неясную тревогу, как когда-то, на Небесах, кто-то из младших братьев оказывался в беде. Холодными щупальцами она пробиралась сквозь кожу и тянулась к благодати; он так давно не чувствовал подобное, что застыл на мгновение, оглушённый. Чужая боль резонировала внутри, заставляя леденеть. Свалка Бобби Сингера сплошь покрылась зеленью; красивое и почему-то печальное зрелище — много лет как мёртвая земля проросла, ожила и расцвела; молодые и дышащие жизнью растения опутали старые машины, заполнили их и тянулись дальше, к небу. Дом, никогда не внушающий доверия, всё ещё стоял, только крыша обвалилась, да пол внутри просел; из него рос дуб, и его ветви, тянущиеся к солнцу, разбили окна, и листья едва уловимо шелестели. Девушка сидела перед пустым проёмом входной двери. Она не подняла голову, опустив взгляд на свои заострённые и почерневшие на концах пальцы; неровные, до подбородка, волосы трепал лёгкий ветерок, и было что-то гипнотизирующее в том, как сквозняк уносил вглубь двора тёмные отрезанные пряди. — Я убила Кастиэля, — зазвенел неестественно тонкий голос, и Сингер вскинула подбородок, встречаясь с Люцифером глазами. Синими. Люциферу бесчисленные тысячи лет, и в его мозгу буквально вырезаны лица братьев и сестёр, наблюдающих, как Отец отправляет собственного сына в Ад. Каждая чёрточка, перелив света, отблеск в глазах. Так почему он забыл, насколько синие её глаза? Более синие, чем моря, насыщеннее вечернего неба. Может, и не знал никогда? Глупость какая-то. — Вырвала его крылья, — она вновь опустила взгляд на ладони, и Падший разглядел кровавые разводы и несколько тёмно-синих пуховых пёрышек. — По два за раз. Смотрела, как рассеивается благодать. А потом свернула шею, — голос соскочил, будто порвалась гитарная струна верхнего регистра. Сатана с отстранённым удивлением ощутил, как далеко в благодати что-то фантомно оборвалось. — Лена? У неё в груди бушуют кислотные ветра Пятого Круга, и это было бы ничего, если бы душа её была человеческой, а не чёрным ошмётком слизи, способным восстанавливаться из раза в раз. Руки с дурацкими демоническими когтями сводит мелкой дрожью, и ей почти страшно существовать, с минуты на минуту ожидая, когда осознание станет более полным. Почему? Почему десятки лет здесь и сотни лет в Аду ничего не происходило, почему она… ожила сейчас, убив Кастиэля? Почему она не ожила, перерезав глотку Дину? Люцифер чувствовал, как странная непривычная боль растекается во лбу. — Ты ему так и не рассказала. — Касу? — Лена почти взвизгивает, утопая в истерическом смехе. Её короткие волосы подпрыгивают, вспарывая солнечные лучи, и медленно опадают, как в замедленной съёмке. Падший чувствует горечь, пропитавшую воздух насквозь. — Как ты себе это представляешь? «Хей, Кас, тут такие дела, демоны оказались умнее, чем я думала, и устроили мне рандеву с проверкой на вшивость, запустив в зал с тридцатью штуками Динов Винчестеров. А я была слишком юным и слишком демоном, чтоб разбираться, превратили ли они рандомный народ в твоего любимого человека, али просто выставили меня против демонических шестёрок, принявших его облик, ну и покромсала всех за раз, кто ж знал, что именно в тот день настоящий Дин проебётся и попадёт на Резню Века вместе с тремя десятками своих двойников! А ещё я тогда узнала, что юные демоны умеют блевать от ужаса, прикинь!»? По-моему, даже звучит бредово, а я всё равно заслуживаю, чтобы он меня ненавидел. Тело, казалось, распадалось, а то, что осталось от души, со скоростью света летело куда-то вниз; вниз, вниз, глубже Ада, глубже всех известных и неизвестных глубин вселенной. Лютое отчаяние накрывало волнами, и Елена не очень представляла, как это возможно; как возможно оставаться почти живой, если на твои плечи давит масса бесчисленных миров. Люцифер почти заворожён; Лена молчит, ни единая чёрточка её лица не дрогнула и, если не присматриваться, вообще невозможно было разглядеть хоть что-то. Она — красивая женщина, что стоит перед разрушенным зданием, которое когда-то было её домом; бледная, прекрасная, как античная статуя, спокойная и недвижимая. А если присмотреться — душа её пульсирует бомбой с истёкшим таймером, величиной с целый мир, и всеми возможными цветами. Кроме чёрного. — Люцифер, — прерывисто выдыхает Лена, мгновенно обращаясь в маленькую девочку, глядя в его лицо большими-большими синими глазами побитого щенка. — Я принесла на статую Свободы семена сирени. — Что? — Я принесла семена сирени, — глухо повторяет она, как утопающий хватаясь за предплечья Падшего. — Ещё в прошлом году. Не знаю, зачем. Я разнесла их по всей статуе в какой-то дурацкой надежде, что они прорастут. Глупо, правда? — она болезненно хмыкает теплом в его шею и хрипло дышит. — Демоны ведь не могут созидать. Особенно такие, как я. Они — противоположность жизни, ведь так? Если от рук демонов что-то и может рождаться, так только страдание. Но ты видел? — девушка сжимает руки Люцифера до хруста, тычется носом. — Ты видел? Они проросли, — она судорожно кивает, и голос её дрожит, срываясь в глухой вой. — Вся статуя Свободы овита сиренью. Она цветёт, Люцифер, она цветёт, честно, живёт, это же хорошо, да? Это же значит, что я тоже всё ещё жива? Хотя бы чуть-чуть? Люцифер молчит, потому что похоронил Лену пятьдесят лет назад, и это было неожиданно больно. Он похоронил её не так, как люди — в землю, не так, как охотники — огнём, и не так, как Ангелы — в небесном свете; в себе. Смехом, прохладным касанием тонких пальцев. «А ещё — как-нибудь я снова тебя нарисую, только тогда ты должен улыбаться. Может, через недельку вечером?». Пусть это предельно противоречит всему, к чему он шёл узником тысячи лет, но какая разница, если всё кончено? В Елене Лены не было, но они почему-то так и не убили друг друга. — Я… — хрипит Лена, и Падший думает, что ему почему-то хочется схватить её за плечи и не дать захлебнуться собственной тьмой хотя бы сейчас, раз позволил этому произойти тогда. — Я… хотела… — Как это — внезапно осознать, что послужил причиной гибели тех, кто всей душой в тебя верил, и ради кого ты когда-то был готов отдать свою жизнь, не раздумывая? — Должна была… — Родного мира. — Быть надеждой, — Светоносный вдруг замечает, что видеть, как ломается Лена, страшнее всего, что происходило последние десятки лет. — Я должна была помочь этому миру, помочь вам всем, а вместо этого я всё уничтожила. — Она замирает статуей, прислонившись лбом к его груди, и это высшая степень её доверия. Архангел смотрит вперёд, плотно закрыв Лену крыльями, и пытается понять природу боли в переносице, а прекрасный мир вокруг вдруг перестаёт казаться долгожданной свободой. Сколько лет, и эта девчонка — всё ещё неизвестная завораживающая величина в вызубренной наизусть картине. Люцифер поднял руку, невесомо касаясь тёмных волос; провёл пальцами между рогов, присущих высшим чинам иерархии, не задерживаясь; дотронулся кончиками до напряжённых, сведённых судорогой плеч и шрамов, что ни время, ни мёртвая демоническая сущность не смогли свести. Улыбка вышла горькой — где-то в другой реальности, параллельном мире, где Елена никогда не рождалась человеком, она была бы Демоном Печали и входила в состав адских Князей. Забавная мелочь, если подумать: изменившийся Ад иногда открывал небольшие порталы, позволяющие взглянуть в соседние вселенные, и Падший любил наблюдать за ними, пока Елена в одиночестве исследовала Преисподнюю. — Люцифер, — она... улыбается. Её лицо совсем близко и как никогда не-демоническое, и Сатана неожиданно ощущает себя молодым Архангелом, впервые увидевшим только что сотворённую Землю. — Я… — слова явно даются ей нелегко; она будто проталкивает сквозь горло почти материальные камни и кашляет, подавившись. — Я, э-э… — вспоминается утёс откуда-то из прошлого, смех; и Люцифер сдерживается, чтобы не фыркнуть: нос Лены сморщен, как тогда, глаза широко раскрыты, и будто не она только что задыхалась в попытках оставаться целой и не сойти с ума от груза вины. — Прекрати делать такое лицо, Люцифер, я жива! Жи-ва, и, пока я жива, слушай меня! Я!.. — она совсем по-человечески хрюкает, и Падшему бы не опускаться так низко, но он откидывает голову и смеётся в чистое, лазурное небо. — Ты тупой Сатана! — ставит диагноз Сингер, ударяя кулаком Люциферу в грудь. — Что? — ухмыляется Дьявол. — Слушай меня, — посерьёзнев, цедит Лена, и в глубине её глаз бурлит Тьма, которую девушка почти визуально давит что есть сил. — Слушай, пока я жива, пожалуйста, — бормочет она. — Я, — она глубоко вдыхает, и правую руку почему-то жжёт. — Тебя люблю. — Что, — тупо повторяет Люцифер. Обычная человеческая фраза, он слышал её тысячи раз, когда людской род был ещё жив. Почему тогда так оглушает? — Я тебя люблю, блять, — кивает девушка совсем как раньше. — Балладу не спою, стихи не напишу. Люблю я тебя. Всегда любила. Вот тебя вот, да, такого всего из себя злого, но продолжающего отчего-то ослеплять меня своим светом. Прими и смирись, раз даже я-демон никогда не переставала тебя любить, — с каждым словом ей будто становилось легче говорить. — Я люблю тебя, Люцифер. Странно быть оглушённым самыми простыми словами, которые ещё пятьдесят лет назад звучали среди людей миллионы раз в день. Падший склонил голову, и маленькая ладонь Лены аккуратно опустилась на небритую щёку. Глупо захотелось стоять так как можно дольше, осознавая, как это — быть любимым кем-то, но… — Что ты делаешь? В собственном голосе послышались нотки страха, а улыбка девушки растеклась лютой горечью. Люцифер схватил её за запястья, оторвав от своего лица, но не отпустил, бессознательно встряхнув; глаза Лены покраснели, губы подрагивали, но ни единой слезы не сорвалось с ресниц. — Лена, — рыкнул Дьявол, вновь тряся бывшую охотницу за руки. Горечь росла, проникая в грудь и отзываясь жгучей болью, но она продолжала улыбаться, не сводя с него взгляда. — В чём… — Помоги мне, — прошептала она. Да как она может улыбаться настолько болезненно? — Пожалуйста. Убери это. Я не могу. — Если я сотру твою боль, я сотру и тебя, — огрызнулся Люцифер. Потому что ты целиком состоишь из этой боли. Печать, обжигающая предплечье, полностью перетекла с руки бывшей охотницы на его и застыла, пульсируя. Девушка, со своей замершей горькой улыбкой, отрывисто кивнула, и Падший неосознанно ослабил хватку. — Я не могу, — негромко повторила Лена, снова дотрагиваясь до лица Люцифера. — Это слишком много. Я не могу, не могу, не могу. — Я подвела всех. Мою семью. Моих друзей. Мой мир. — Я не хочу больше быть. Я, кажется, исчерпала себя. Всю. Люцифер сжал её плечи до боли, открыл рот, но не проронил ни слова. Хотел — не получилось. Странно это. — Спасибо, — выдохнула Лена, опуская взгляд на свои руки. — Клишейно до пизды, кстати, — добавила она, поднимая вверх заострённый чёрный палец, уже теряющий очертания в светлой дымке, и — рассмеялась. Люцифер не смог сдержать ответной улыбки; Лена смеялась, растворяясь в свете, где совсем не было места темноте. Всё, что осталось — смех, и, кажется, в конце концов, это самое правильное, что могло случиться.

***

Интересно, где она? Люцифер стоял на утёсе в Портленде, задумчиво глядя на линию горизонта, подсвеченную восходящим солнцем. Ветер нёс с собой запахи моря и цветов; пожалуй, планета впервые была настолько живой и прекрасной, обновлённой, более цветущей даже, чем когда была только сотворена. Прекрасное зрелище, этим можно гордиться. — Не нашёл, куда себя деть? — спросил Падший. — Нет. Стук тяжёлых лап прервался, и гигантский чёрный пёс сел подле Дьявола, тоже устремляя взгляд на восход. Долгие минуты они сидели в тишине, неотрывно следя за приходом нового дня. — Возьми меня с собой. — Куда это? — поднял брови Сатана. — Туда, куда ты идёшь. Люцифер усмехнулся. Забавное создание. Преданное до тошноты, но, возможно, в этом-то и вся его прелесть. — Как тебе сказать, Дюббук, — протянул Архангел. — Это очень далеко. — Знаю, — просто отозвался пёс. — Как скажешь. Сверкнул клинок, и мёртвая гончая с глухим стуком опрокинулась на землю, а потом, соскользнув с утёса, бесформенной махиной полетела вниз, мгновенно скрывшись в волнах океана. Люцифер поднялся, вновь бросил взгляд на горизонт и задержался на ярко горящей в вышине утренней звезде. Хмыкнул, швырнул клинок на землю в чёрную кровь, оставшуюся от гончей-странника, выпрямился и подошёл к обрыву. — Что ж, — он закатал рукав на правом предплечье и сжал руку в кулак. — Весь мир — тебе, тётушка Амара. В свете поднимающегося солнца, улыбаясь дрожи, сотрясающей землю, Люцифер бесследно исчез.