В одном шаге от счастья: Хронометраж

— «Пять стадий принятия», — бормочет Михаил, разглядывая стенд с книгами. — Пять стадий принятия чего? Он не знает, что здесь делает. Прискорбно, но, кажется, в последнее время этого «незнания» стало на удивление много: Архангел не знает, зачем так часто гуляет теперь по Земле, не знает, почему ему так неспокойно, не знает, что делать, когда все поручения розданы, в мире относительное спокойствие, а от него ничего не требуется. Он не знает. — Неизбежного, — раздаётся позади скрипучий голос, и Архистратиг оборачивается. На скамейке, совсем недалеко от книжного магазина, сидит старушка — вся высохшая, покрытая глубокими морщинами; что Архангел знает, так это то, что жить ей осталось совсем недолго. — Неизбежной проблемы. Но чаще трактуется по-другому: горя. Она кивает на место рядом с собой, и Михаил секунду мешкает, но затем присаживается, гордо расправив плечи и выпрямив спину — как привык. Старушка усмехается и смотрит по-доброму, как на любимого внука. — Никогда никого не терял, сынок? — шепелявит она, щурится в лицо Михаила и вздыхает. — Вижу, что терял. Михаил склоняет голову к плечу, раздумывая над возможностями старухи смотреть глубже поверхностного. — Отрицание, — продолжает женщина. — Гнев, торг, депрессия и смирение. Это — человеческая психология, защитный механизм утраты. На какой стадии находится она? Архангел непроизвольно моргает и смотрит пронзительно, испытующе. Старушка и бровью не ведёт. — Я не знаю. — Что ж, узнай, — смеётся она с непонятной горечью и отвечает прямым взглядом. Архистратиг проникается неким уважением к человеческой женщине — странно. — Узнай и не упусти. Михаил не знает, почему этот короткий разговор откладывается в мозгу — он привык не тратить время на пустое. Узнай. И не упусти. Он не знает, почему именно это место стало её прибежищем. Длинная, почти пустая мансарда над недостроенным монастырём — здесь нет почти ничего, кроме витражных окон во всю стену, строительного мусора, пары скамеек и длинной тахты без матраса и подушек. По крайней мере, не было. Сейчас комната завалена цветами — сиренью; сорванных побегов с сиреневыми цветками тут так много, что они кучами привалены к стенам практически до самого потолка. Михаил не видит никаких признаков увядания, хотя в прошлый его визит цветов было ненамного меньше. — Здравствуй, Елена. Она не отвечает. Стоит у окна, глядя сквозь витражное стекло, и лицо её задумчиво. Михаил каким-то шестым чувством, связанным с человечностью, выработанным, без сомнений, за то время, что он знаком с этой девушкой, понимает, что не ощущает ненависти. Почему-то кажется, что она обязана здесь быть, ибо она привычна: он ощущал ненависть, когда убил Люцифера несколько лет назад, он ощущал ненависть, когда заставлял Елену проходить испытания, он ощущал привкус этой эмоции, когда просто появлялся с очередным заданием. Но сейчас её не было. Почему? Значит, не гнев? А, может, стадии принятия, привычные для людей, никак не подходят такому человеку, как Елена? Потому что она всегда выглядит такой — задумчивой, — и Михаил не может прочесть на её лице больше ничего. Ни когда битва закончилась, ни после. Она была такой. Почти пустой. Ни единой лишней эмоции, никаких отрицаний, никаких депрессий, никакого гнева. Отчего-то в груди пробуждается злость. Елена поднимает голову и смотрит пристально, но без интереса — Михаил, застывший рядом с ней, поджимает губы, хмурится, не зная, как трактовать свою вспышку ярости. Хотелось потрясти девушку, встряхнуть посильнее, выбить из неё хоть гнев, хоть ненависть, только бы не видеть эту чёртову задумчивость. Хотелось пробраться дальше; её фасад сыпется алмазной крошкой, и за него невозможно заглянуть. А хотелось. — Я не запер его в карманной вселенной, — выплюнул он жёстко, почти грубо. — Наша битва окончилась здесь. Я его убил. Готовая поглотить город яркая вспышка смерти Светоносного, которую Михаил сумел переместить в карманную вселенную, чтобы сохранить город и жизни людей, два месяца назад он охарактеризовал именно так — Архистратиг во второй раз победил Люцифера и сослал его в небольшую вселенную, что служит «карманной» для основной. Зачем — он и сейчас не знает. Просто глядя в огромные, бездонные глаза девушки, он отчего-то не нашёл в себе сил сказать: он вновь сделал это. Он вновь убил взбунтовавшегося младшего брата. Всё было напрасно. Елена кивает так, будто всегда знала, и вновь отворачивается к окну. Михаил смотрит на неё изумлённо, будто впервые увидел. — Елена, — повторяет он. — Я убил его. Я его убил… — Я знаю, — отвечает она, и голос её не дрожит. — Знала с самого начала. Это было глупой отмазкой, Михаил. Я знаю, как погибает мой падший Архангел. В голове сумбур. Почему, почему в первую смерть Люцифера ненависть её была так сильна, что, казалось, могла сжечь его, Михаила, заживо, а сейчас, когда Дьявол погиб вновь, Елена будто замороженная статуя, и в ней не то, что стадий принятия — живого человека не найти? И почему ему так важно увидеть в ней хоть проблеск эмоции? Хоть натянутой, хоть отрицательной, хоть какой. Исчезая, Михаил замечает длинные белёсые шрамы на запястьях девушки, но не придаёт этому значение. И не упусти.

***

Елена отрывается от разглядывания улицы за витражным окном и опускается на колени, подтягивая к себе ноутбук. В ней никаких сил. Ощущение, что кто-то очень большой и сильный просто воткнул в неё соломинку и высосал всю жизненную энергию; представлялся невозможным факт, что она всё ещё Ангел. Казалось невероятным и то, что вот уже два месяца она живёт так — будто на севших батарейках, что банальное движение рукой сделать сложно. Но она старается. Она щурится в экран, поджимает губы движением Михаила, хмурится так же — возможно, потому что именно он неизвестно зачем каждую неделю заявляется в её обитель и смотрит так, что до костей пробирает. В принципе, никто другой прийти и не мог — они не знают, где она. Но тоже стараются. Даже вызывали её призывной чашей несколько раз. Отвечает что-то на текстовое сообщение от Дина — немного злое, скомканное; она в своём анабиозе два месяца, а Винчестер успел урвать себе Метку Каина и, кажется, собирается расправиться со всеми Высшими разом, включая явившуюся недавно Абаддон. Елена чувствует, что сил вразумить Винчестера у неё нет. Ощущает, что не может помочь, не может наставить на путь истинный и быть рядом с Кастиэлем, который за Дина очень переживает. История стремится к известному финалу, и Сингер не чует под собой ног, чтобы хоть как-то повлиять на происходящее. Она сбрасывает что-то типа «жива» на сообщение от отца, тоже самое пишет Беатрис, отправляет смайлик на длиннющее ММС от Вельзевула и убирает телефон, возвращаясь к компьютеру. Руки подрагивают. Внутри — воронка пустоты, и Елена тратит пять минут, чтобы вбить в поисковик нужное. Отвлекается, смотрит в окно, рассеянно ощущая, как собирается в мозгу бледная тень ненависти, знакомая, направленная на себя и своё бездействие, но быстро рассеивается, уступая место п у с т о т е. За пустотой есть что-то страшное, и Елена не-хочет-не-хочет-не-хочет чувствовать это. Когда это «что-то» просачивается наружу, она берёт архангельский меч, принадлежавший ему, и делает надрез, отстранённо замечая, что режет не там. Но ревущее «что-то» чуть успокаивается, и Елена наклоняется к ноутбуку, вновь и вновь возвращаясь к мыслям о том, что надрезы должны быть глубже и вовсе не на запястьях. Где-то глубоко-глубоко в душе у Елены воющее отвращение к своему бессилию, но и это получается игнорировать.

***

Михаил не понимает. Люцифер погиб два месяца назад; столько же времени прошло с тех пор, как Архангел изменил самому себе — Елена, нужная лишь для того, чтобы держать Сатану в узде, всё ещё жива и всё ещё Ангел. Михаил ведь помнит собственный приказ: если план с возрождённым Люцифером потерпит поражение, Елены не станет следом. Так почему у него рука не поднялась не то, чтобы убить девчонку, но даже благодать не забрать? Вместо этого он каждую неделю, как по расписанию, навещает Сингер в её гнезде из сирени. Каждую неделю он появляется в чикагской мансарде и чаще всего молчит, разглядывая девушку. И сейчас, проверив все небесные точки, где несут вахту Ангелы, охраняющие проходы в Параллели, Михаил снова совершает обход почти вызубренных наизусть улочек Чикаго, и появляется здесь, в мансарде над недостроенным монастырём. Она чертит что-то в блокноте, и на лице её всё та же задумчивость. Архистратиг вдыхает запах сирени и садится рядом, на жёсткую кровать. Смотреть в блокнот почему-то не тянет, и Михаил разглядывает её холодный профиль. В груди вновь поднимается злость. Вновь хочется схватить девушку и потрясти, выбить из неё эту пустоту, пробраться дальше, понять. Зачем — он не знает. Не понимает и злится; в какой-то момент собранность и выдержка, закалённые тысячелетиями, подводят, и Михаил хватает девушку, усаживая её себе на колени. Она лишь приподнимает бровь. — Елена, — шипит Архангел, и хочется рявкнуть — оживи! Перестань быть статуей, ненавидь меня, злись! Он не в состоянии оценить и проанализировать свои ощущения; они слишком человечны, а потому неправильны. Но сейчас, именно сейчас Михаилу всё равно. Он целует Елену жёстко, с напором, отдаваясь подсознательным инстинктам, прижимает её холодное тело вплотную к себе, зарывается пальцами в отросшие до лопаток волосы. Отрывается через пять минут — губы у неё припухшие, лицо всё такое же холодное. Она поднимается, но Михаил автоматически хватает её за руку, хмурясь — ощущения её тела на его коленях… приятные. Какое-то чувство, заложенное, быть может, в каждом человеческом теле, не даёт Архистратигу отпустить Елену. Та поднимает вторую бровь, когда Михаил рывком усаживает её обратно. Почему-то становится глубоко плевать на правила, установленные ещё тысячи лет назад, и Архангел аккуратно скользит пальцами по ключицам Елены, согревая. Руки действуют сами; Михаил забирается ладонями под её кофту, очерчивая подушечками пальцев женственные изгибы, вновь целует её — та отвечает, но мужчина, приоткрыв глаза, видит алмазный фасад и холод. Злость снова сжимает в тисках грудь — на Елену, на ситуацию в целом и на самого себя. Это не отрезвляет, и Михаил рывком рвёт кофту девушки, опускает лицо на её грудь, прерывисто дышит, когда её прохладные ладони ложатся на его плечи. Что он творит? Задумываться нет времени; пустота, поселившаяся в Елене, кажется, сковывает и его, но вместо того, чтобы отпрянуть, осознать положение, последовать своему же давнему приказу, Михаил ощущает непонятную, почти больную, приятную истому и сильнее впивается в тело девушки, срывает с неё одежду, дотрагивается губами до каждого миллиметра её кожи, прикрыв глаза… Потому что видеть её холодную отстранённость отчего-то выше всяческих сил.

***

Смотреть, как теряется Михаил, великий Архангел, предводитель небесного воинства… занимательно. Лицевые мышцы, кажется, отвыкли от движений, но где-то глубоко внутри у Елены слабая усмешка и едва различимый бой барабанов — внутренний голос молчит с того момента, как погиб он, и Сингер думает, что, останься голос с ней, сейчас бы он заливался и визжал, как ненормальный. Михаил смотрит растерянно, едва Елена поднимается с его колен, и лицо его пустое и одновременно полное чувств, когда он хватается за её руку, не позволяя уйти. Елена не уходит. Разрешает ему снова усадить её на колени, поднимает брови — на большее нет сил. То, сколько страсти может таиться в ледяном предводителе Небес, поражает. Елена откидывает голову, когда Михаил, попросту испепелив свой свитер, укладывает её в мягкую перину из цветов; выгибается, отвечает по наитию — думает, что холод, поселившийся в ней, слишком обжигает, и, возможно, неожиданный огонь Архангела поможет уменьшить боль. Не помогает, но она не отстраняется, подставляясь под поцелуи, как побитый щенок — под ласковую ладонь, и где-то далеко в груди кто-то морщится от отвращения, но ей плевать. Плевать. Ведь где-то есть предел, верно? У всего есть предел, и у холода её — тоже. Есть предел улыбок, предел смеха и предел боли. Ничто не вечно. Даже ангельская жизнь.

***

Это должно было помочь. Должно было как-то повлиять, как-то заставить его одуматься, как-то… прекратить, обрубить ту нить человечного, что возникла ещё несколько лет назад, когда он готовил её к схождению в Ад. И никак не заставлять хотеть ещё. Михаил теряется, кажется, впервые в жизни, и также впервые осознаёт, насколько неправильным было решение послать склонного к привязанностям Кастиэля к Винчестерам тогда, в самый первый раз. Что ждать от рядового Ангела, если сам Архистратиг не смог противостоять человеческим слабостям? Противостоять двум семьям, что стали камнем преткновения чуть ли не всего воинства небесного? Нет, обрывает себя Михаил. Не стали. Никогда им не были. Ничто не пошатнёт мощи Небес. Ничто не заставит Архистратига отвернуться от небесных ценностей и указов, — думает Архангел и чует фальшь. Уже заставили, уже отвернули. Он уже опустился, уже позволил себе проникнуться человечным. Его гнев заряжает воздух электричеством, и ближайший фонарь лопается. Но это не значит, что он позволит этому взять верх. Он должен быть примером для Ангелов, их предводителем, тем, на кого стоит ровняться. И если не он, то кто? С этими мыслями Михаил прилетает в мансарду и застывает, поражённый. Во всю длинную стену, покрывая и часть потолка, раскинулась картина. Михаил щурится, подходит ближе; картина написана красками, и Архангел с некоторым трепетом дотрагивается до ещё влажной поверхности. Сколько было нарисовано картин, сколько гравюр и икон, касающихся библейской тематики, но он ещё никогда не видел такой точности и живости происходящего; Михаил и Люцифер, в небе, в последней битве, в последнем, решающем ударе. Их истинный лик передан с точностью до каждой чёрточки, и свет, сравнимый с первым ярким лучом утренней зари, бьёт в глаза, как настоящий. — Я пыталась вспомнить, как рисовать, — раздаётся скрипучий голос, и Михаил вздрагивает; в этом голосе хруст стекла и вой тысячи мучеников Ада. — Я так давно не рисовала. Это, наверное, нечестно, ведь я «скачала» уроки из компьютера прямо в голову… — синие глаза бездонны, и в Елене ни капли холода. — Без практики, конечно, никуда, но я хотела успеть… Она мнёт в дрожащих пальцах подол футболки, до крови кусает губу. На груди словно многотонная плита, не дающая дышать, и больно так, будто в теле все кости сломаны, перемолоты в труху. Так, словно она опять в Аду, словно никогда и не покидала его. — Я хотела, — хрипит Елена, и в глазах её нечто страшное, воющее, вечное. — Хотела… чтобы он жил. Где мне искать тебя, Светоносный? Куда ты исчез? Куда ушёл? Обещал ведь, что больше меня не покинешь. — Жил… хоть где-то. Михаил хмурится внезапной боли в переносице, и ему чудится, что во взгляде девчонки ревёт древнее хтоническое чудовище, каких он давно не видел. — Почему ты не ненавидишь меня, Елена? — срывается с губ прежде, чем он успевает задуматься. Она поднимает на него страшные, больные глаза. Ответ кажется полувопросительным: — Потому что ты не виноват?.. Это я, — хотелось рявкнуть Михаилу. — Я, я вновь убил младшего брата. И неважно, что на этот раз оказалось сложнее даже, чем в первый. Она винит себя. — Елена… — что — Елена? Ты не виновата? Никто не мог предугадать? Это так человечно, так… обыденно, и у Михаила совершенно внезапно перехватывает горло. — Ты не… — Я да, — цедит она и смеётся так, что Архистратиг чувствует, как по крыльям ползёт ледяная дрожь. Затем давится, кашляет с надрывом и судорожно кивает, как умалишённая. — Это было моим заданием. Моей обязанностью. Я должна была… Я должна была как-то повлиять, ты же сам говорил, как-то воздействовать, как-то удержать… Люцифер, — её голос срывается, и Елена сгибается пополам, будто совершенно неожиданно на её плечи опустилась вся тяжесть Ада. — Люцифе-ер, — почти воет она, словно зовёт, словно пытается дозваться сквозь заслон Пустоты, через которую Светоносный не перешагнёт уже больше никогда. Михаил впервые в жизни ощущает абсолютную беспомощность. Внезапно он видит блеск клинка, и тело движется вперёд сознания — Архангел оказывается рядом, перехватывает её руки, прижимает к себе, отшвыривая в сторону меч Люцифера, и ему кажется невероятным факт, что ещё пять минут назад он явился сюда только для того, чтобы уничтожить свою ошибку. — Елена! — Отпусти. — Елена, — рычит Михаил. — Ты не станешь. — Почему? — она не кричит, не дрожит больше, но голос её абсолютно, беспредельно мёртвый. — Ты же сам говорил, что если не будет его — не будет меня. — Потому что ты не сдаёшься, — выплёвывает Архангел, игнорируя вторую часть сказанного. — Ты ставишь Ад на уши, ты препятствуешь Небесам, но не сдаёшься! — Я поставила на уши Ад, — соглашается Елена. — Я выходила против Небес. К чему меня это привело, Михаил? Я не смогла! Я ничего не смогла, я прошла Ад, но не сумела удержать Люцифера, пожалуйста, — голова разрывается от боли, и она так сильна, что сил на крик уже нет. — Пожалуйста, отпусти меня, Михаил, пожалуйста, я ведь ничего не смогла… Ему отчего-то тоже больно настолько, что сводит скулы. В груди печёт, словно под рёбра загнали архангельский меч. — Я не смогла, — загнанным зверем воет Елена. — Не смогла спасти его, не смогла, не смогла! Михаил, я не смогла спасти его, я не спасла Люцифера, я не смогла спасти его… Пожалуйста, пожалуйста, — она продолжает вырываться по наитию, по заложенному инстинкту, и хватается за него же с отчаянной, неясной мольбой. — Пожалуйста, я больше не могу… Ведь это неправда, думает Михаил. Елена не была той, кто не смог. Это был Люцифер. Люцифер не смог побороть свою ненависть, именно он не смог поступиться своей гордыней, и именно поэтому Михаилу пришлось вновь его остановить. Вина Елены лишь в том, что её души оказалось недостаточно. Он молчит — потому что именно он был тем, кто выбил на её подсознании простой факт: Елена существует лишь для того, чтобы дарить свет заплутавшему во тьме Люциферу. Он был тем, кто заставил её пройти через Ад, тем, кто продолжал проверять её выдержку. И что сказать теперь, когда всё это оказалось напрасным? Что сказать существу, прошедшему через Ад и подвергнувшемуся череде испытаний ради… ничего? Что сказать человеку, потерявшему всё, ради чего однажды душой не поскупился? — Я не смогла, — шепчет Елена, и её замерший взгляд устремлён на картину. — Не смогла... — жмурится, не позволяя слезам пролиться, и сворачивается в попытках исчезнуть совсем. — Это слишком много... — Елена, — он продолжает прижимать её хрупкое тело к себе и хмурится, поджимает губы, отчаянно не знает, как помочь той, что раньше никогда не ломалась. — Елена, мне жаль… И замирает в непонятном ожидании, что она сейчас повернётся и пошлёт его так, как всегда посылала. Но она не поворачивается, и Михаил вновь прижимает её поближе, растирает ледяные ладони, дотрагивается губами до покрытого испариной лба, не может, да и не хочет покидать её сейчас. — Я буду рядом. Не упусти.

***

Он приходит к ней каждый день. Проверяет мысленно, горит ли ещё её огонёк в чикагской мансарде над недостроенным монастырём, в усыпальнице Люцифера, овитой сиренью — меч Падшего он забрал, но неясная тревога заставляет Михаила каждый час обращаться мыслями к девушке, которая опять возвела вокруг себя непробиваемый фасад; Архангел не уверен, выдержит ли она, если он вновь попытается пробраться сквозь её стены. Этого и не нужно. Уже на второй день Елена, не меняя отстранённого тона, послала его куда подальше — Михаилу чудится, что это хороший знак. Знак, что она не сдастся, что продолжит борьбу, как бы больно ни было. Что она прошла свой рубеж боли, пережила стадию отрицания, и теперь сможет, как и всегда, преодолеть всё остальное. У него новая цель: заставить её улыбнуться. Он не задумывается пока о том, что хотели бы от него Небеса. Почему-то потребность сохранить жизнь этой девушке оказалась сильнее, чем многовековые правила, и Михаил предпочитает не думать; по крайней мере, сейчас. Сейчас он, вспомнив Габриэля, таскает Елене всякий хлам. Новые ростки сирени, подушку, телевизор, её же охотничьи вещи, забранные из старого дома, где Бобби Сингер от души его обматерил, но позволил взять всё, что требовалось (не то, чтобы его остановил запрет); ночник в форме синей полицейской будки. Эту же будку он однажды обнаружил в магазине дисков там же, в Чикаго, и вдруг вспомнил их с Еленой разговор несколько лет назад — Михаил прихватил все диски, которые сумел отыскать, засунул в сотворённый мешок, наведался в магазин электроники неподалёку и направился в мансарду. Кажется, он начинал понимать. — Что это? — без интереса спрашивает Елена, когда Архангел, сквозь зубы шипя что-то нелицеприятное, с шумом, которым не поднимешь только мёртвого, устанавливал адскую машину под принесённым ранее телевизором. — Человек в магазине сказал, что с помощью этого можно смотреть фильмы, — поясняет Михаил, разглядывая длиннющую инструкцию. — Я взял, — он отложил бумажку, выудил из мешка диск, на котором была изображена синяя будка, и продемонстрировал его Елене. — Мы будем смотреть Доктора Кто. От начала и до конца. И замирает, разглядев, как дёргаются уголки её губ. Секунда, и на лице Елены расползается тусклая, но заметная улыбка. Михаил склоняет голову к плечу, будто только что открыл восьмое чудо света. — Михаил, — фасад дрогнул, и в голос девушки пробирается нарочитая серьёзность. — Об интернете никогда не слышал? Михаил думает, что в кои-то веки может немного забить на свои правила.