Двадцать пять пропущенных лет

Очередь двигалась довольно медленно, но никто из рабочих не роптал и не выказывал недовольства, поскольку ожидание того стоило. В конце их поджидала награда за целый день, проведенный на ногах и ноющую спину. Служащий, сидящий за низким и довольно-таки неудобным столиком, отсчитывал причитающуюся каждому сумму, после чего работник расписывался в толстой потрепанной тетради и отходил, уступая место следующему. Уже не молодой, но все еще довольно крепкий мужчина в старом поношенном костюме покорно дождался, пока подошел его черед, получил горсть монет, расписался в тетради и, попрощавшись с остальными грузчиками, с которыми за несколько дней уже успел свести дружбу, заторопился к выходу. Новые знакомые, которым приглянулся трудолюбивый иностранец, быстро привыкли и не спрашивали, не хочет ли он пропустить пару стаканчиков после работы; знали, что ему некогда: болеет племянница, и ему надо спешить. На рынке, у самого входа, у знакомой торговки, добродушной, полноватой женщины с уставшими голубыми глазами, натруженными руками и приветливой улыбкой, он купил гроздь спелого винограда, потом зашел в булочную, откуда вышел через несколько минут с пакетом, в котором был мягкий хлеб и две маленькие булочки с корицей. После чего, мужчина завернул к молочнику и, наконец, немного подумав, пересчитал заработанные за сегодня монеты и завернул в кондитерскую. Когда он добрался до постоялого двора, на небе уже зажглись первые звезды и стало немного прохладнее. ― Добрый вечер, господин Бар! ― поприветствовала его жена хозяина, госпожа Крэнберри. ― Как прошел день? ― Благодарю вас, госпожа, вашими молитвами, ― отозвался Бар. ― Ей сегодня немного лучше, я днем заходила, ― улыбнулась госпожа Крэнберри. ― Спасибо вам! ― поклонился Бар и отправился наверх. Дверь своей комнаты, где он, собственно, только ночевал, Бар прошел мимо, не остановившись. Он направился прямиком в комнату, которая была расположена напротив. Постучав, но так и не дождавшись ответа, он вошел и, оглядевшись по сторонам, глубоко вздохнул. Практически та же картина, что была утром перед его уходом: шторы задернуты, стул чуть отодвинут, и даже посуда на столе стояла именно так, как он оставил. Хлеб был практически не тронут и, судя по всему, его теперь впору выбросить: зачерствел. Вздохнув еще раз, Бар разложил только что купленные продукты на столе. Потом он, обернувшись, туда, где в глубине комнаты, за ширмой, отвернувшись к стене (он был в этом абсолютно уверен), лежала на кровати молодая женщина, проговорил: ― Барышня, я вам принес тут кое-чего на ужин. ― Неси назад, ― раздался из-за ширмы недовольный голос, ― я ничего не хочу. ― Барышня, ― покачал головой Бар, ― нельзя так, вам нужно правильно питаться. А вы сегодня, я смотрю опять ничего не ели? Хлеб не тронут. Яблоки вон, позавчера приносил вам, тоже только разочек откусили. ― Не хочу, ― повторила девушка, после чего, раздался слабый скрип: она, судя по всему перевернулась на другой бок и резко села на постели. ― Впрочем, приходила эта женщина, которая всем тут заправляет, принесла обед. Так что я не голодна, ― заявила его молодая хозяйка и вышла, наконец, из-за ширмы. ― А знаешь, ― усмехнулась она, ― тут довольно сносно готовят. Я даже удивилась. ― Ну, а как иначе, госпожа Анидаг, ― улыбнулся Бар, ― если они будут плохо готовить, всех постояльцев распугают. ― Было бы кого распугивать, ― недовольно поморщилась Анидаг, ― в этой грязной дыре! ― Жить можно, барышня, ― примирительно проговорил Бар. ― Не жить! А влачить жалкое существование! ― Анидаг опустилась на стул и закрыла лицо руками. ― Я не могу больше так, не могу! ― тихо проговорила она со слезами в голосе. Бар сел рядом и осторожно дотронулся до ее руки. ― Ну, не надо так, госпожа, чего уж теперь, ― в который уже раз повторил он,― ну, будет вам! Не надо плакать! ― Мне так плохо, Бар, ― она подняла на него глаза, полные безграничной тоски и боли. ― Это ничего, ― отозвался Бар, ― скоро все пройдет, вот увидите, станет легче… ― Не пройдет! И не станет уже никогда! ― вздохнула Анидаг. ― И вообще, зря мы сюда приехали. ― Если пожелаете, барышня, то можем хоть завтра съехать, подыщем другую квартиру. ― Нет. Совсем не надо было уезжать, остались бы лучше дома. ― Но, барышня, ведь тогда, неровен час, вас могли бы… ― И пусть! ― она вновь закрыла лицо ладонями и расплакалась. ― Умерла бы, ― повторяла она, безостановочно всхлипывая, ― и хорошо, меня не было бы сейчас здесь, я была бы… там… с ними! С отцом, с… ― Ох, барышня! ― у Бара в который раз сжалось сердце, и он погладил Анидаг по голове. ― Зачем вы, барышня... не говорите так, прошу вас! Вашему батюшке это не понравилось бы. Сами подумайте, разве допустил бы он, чтоб вам было плохо? Нет, он, я твердо уверен, хотел, чтобы вы были в безопасности. ― Расскажи мне еще раз, ― Анидаг вдруг подняла голову и посмотрела в упор, ― расскажи, как все было? ― Барышня, ну, я же вам уже столько раз рассказывал… Собственно, и рассказывать особо было нечего: он знал только, что хозяин хотел догнать тех девочек, что, переодевшись пажами, украли ключи от Башни Смерти и спасли несчастного зеркальщика. Если разобраться, он бы сам никогда не ввязался в эту заваруху, но ему стало безумно жаль и девочек, и зеркальщика, ― ведь их ни за что не пощадили бы. Пусть, ― подумал он, ― с меня потом спросят, но этим детям надо помочь. Они бежали бы, как он представлял, куда-нибудь, где их не найдут, а он уж выкрутился бы, наверное. Бар оставил коляску неподалеку от Башни на случай, если она вдруг понадобится Гурду и девочкам, а сам направился в город. Он хотел дождаться темноты и тогда уж бежать из города, но тут началась вся эта суматоха: люди бегали, радостно размахивали руками, что-то кричали, потом он увидел, как несколько молодых людей били окна в лавке зеленщика. Бар свернул в узкий переулок, который вел, как оказалось, в квартал, где жили зеркальщики, но там будто все вымерли, ― не было ни одной живой души. Пройдя еще два квартала, Бар набрел, наконец, на небольшой трактир, где было весьма оживленно, и вот там он узнал последние новости: его бывший хозяин погиб, упав с Башни, зеркальщик был освобожден, его спасители тоже вышли живыми и невредимыми и, как оказалось, вскоре после этого куда-то бесследно исчезли. ― А с властью богачей и мерзавцев мы покончим навек! Довольно они глумились над нами, попили кровушки! Теперь мы им кровь пустим! ― прокричал кто-то, и ему ответил восторженный хор голосов, после чего вся эта разношерстная компания, вооружившись кто чем мог, вывалилась на улицу. Бар, вне себя от изумления и, чего там скрывать, ужаса, вновь отправился к Башне Смерти. Коляски, разумеется, на месте не оказалось, поэтому ему пришлось вернуться в тот самый трактир, где он узнал последние новости, но там уже почти никого не было. Зато у дверей стояла какая-то повозка, запряженная крепкой с виду кобылой. Эх, была ни была! ― решил Бар, взобрался на повозку, взмахнул хлыстом и поехал домой… В замке было весьма оживленно, там уже хозяйничали, как они выражались, новые хозяева, которые разнесли там, наверное, все, что смогли. Подумалось вдруг, что если бы хозяин сейчас видел все это, ― его точно удар бы хватил на месте. Они со слугами сидели на кухне, заперев накрепко дверь, гадая, что же будет дальше. ― Хорошо, хоть молодой госпожи нет, ― вздыхала старая Аклеб, ― раз она у господина Абажа дома осталась, то там она в безопасности. Бар ничего не ответил, хотя ему пришла вдруг в голову мысль, что туда ведь тоже могли добраться эти обезумевшие, как они себя называли, революционеры и борцы за справедливость. А еще Бара вдруг осенило, что, если разобраться, то он сам в некотором роде виноват во всей этой заварухе. Оставалось лишь надеяться, что все скоро закончится. Молодая госпожа вернулась утром, совсем без сил, вне себя от ужаса, боли и горя. Они с Аклеб спрятали ее в кладовой, иначе, если бы те люди добрались до нее… страшно представить, что могло бы быть. Ведь они же на полном серьезе кричали, что разорвут на куски, сожгут заживо или сбросят в пропасть дочь «негодяя и кровопийцы, потому что дурное семя надо изничтожить на корню». Этого нельзя было допустить. К вечеру революционеры, прихватив с собой изрядную часть хозяйского добра, убрались восвояси, а молодая хозяйка, немного придя в себя, собрала вещи и велела заложить повозку. ― Уезжаю отсюда немедленно! ― твердила она. ― Ни минуты больше не могу тут оставаться. Все же им с домоправительницей Асырк удалось уговорить ее подождать до утра, потому что выезжать на ночь глядя было опасно: мало ли, кого можно встретить на дороге. Утром же в замок прискакал от господина Абажа встревоженный конюх с сообщением, что эти люди добрались и к ним, хозяев арестовали и увезли в тюрьму. ― Господи! ― одними губами прошептала госпожа Анидаг. ― Неужели им было мало одного отца! Она оглядела собравшихся слуг, сжала кулаки и быстро вышла из комнаты. ― Бар, ― она вернулась через несколько минут, торопливо застегивая плащ, ― у тебя все готово? Ты все уложил? ― Да, госпожа моя, ― кивнул он, ― как приказывали. ― Тогда поехали быстрее! Отвезешь меня в порт. ― Я не только в порт вас отвезу, ― твердо произнес Бар, ― я с вами поеду, барышня. Одну вас не брошу. В конце концов ему не привыкать к походной жизни, без малого десять лет он отслужил в армии и повидал всякого, привык к любым тяготам. Капитан, помнится, ценил его за отвагу и старание, и он всегда был впереди ― в любой схватке; должно быть, потому что в ту пору, особенно в первые годы, он искал смерти… Правда, она отчего-то не спешила к нему на свидание, видимо, он был не во вкусе этой, как оказалось, привередливой дамы. Потом он привык, что можно жить и так, с воспоминаниями, которые, если не бередить их зря, почти не причиняли боли; срок службы вскоре истек, и он вернулся домой, где его никто не ждал, и вот тогда и решил наняться, как у них в поселке выражались, в господский дом. То есть, пойти в услужение, проще говоря, в домашние прислужники. Хорошие конюхи ведь на дороге не валяются. Долгие годы, да что там, до сих пор, Бар считал, что ему повезло попасть на службу в дом к господину главному министру. Ведь, как бывший солдат, Бар прекрасно помнил, как все: и простой служивый люд, и командиры, ― отзывались о молодом генерале. Он был, несмотря на молодость, умен, бесстрашен, а сверх того ― суров, но справедлив. Если бы не он, то, кто знает, обратила бы их армия противника в бегство, да не один раз. Лично Бар, разумеется, никогда его не встречал, поэтому, когда поступил на службу к нему в замок, посчитал это удачным совпадением. Правда, к тому времени господин Нушрок был уже не генералом королевской армии, а первым министром его величества. А о первом министре в народе говорили совсем другое, не то, что простой солдат Бар привык слышать о своем военачальнике. Впрочем, если разобраться, ему тогда особо не было никакого дела, что там болтали досужие языки, поскольку хозяином господин Нушрок был не самым плохим. И им, всем домашним и дворовым слугам, если вдуматься, грех было жаловаться. В отличие от многих, у них была крыша над головой, работа и своевременно выплачиваемое жалованье. Вот почему Бар в одночасье решил, что ни за что не бросит молодую хозяйку, он знал, что, во-первых, господину было бы приятно знать, что его дочь не пострадала, а во-вторых, она попросту не выдержит одна, неизвестно где, в чужой стране. Что она будет делать, куда пойдет? Она же погибнет, как говорится, не за понюх табаку! Изнеженная красавица, которая с рождения привыкла к армии слуг вокруг, чье желание выполнялось сразу же, что с ней станет, если ей не помочь? Кроме того, Бар помнил госпожу Анидаг еще совсем маленькой девочкой, которая обожала тайком от отца, тетки и гувернанток прибегать к нему на конюшню, чтобы «посмотреть на лошадок». И пусть она была иной раз резка, нетерпима, даже груба, и от нее доставалось всем в доме, включая и его самого, но все равно, Бар видел в ней прежде всего ту маленькую девочку, и относился к ней с отеческой нежностью. Пока они плыли в Страну Теплых Морей, ей все время было плохо. Анидаг практически не вставала с постели, морская болезнь ее совсем измучила. Бар не отходил от нее практически ни днем, ни ночью, ухаживая и утешая. Помимо морской болезни, она, безусловно, страдала еще и от пережитого горя, что тоже было более, чем понятно. Когда корабль, наконец, причалил к берегам Страны Теплых Морей, то Бару удалось довольно быстро отыскать более-менее приличный постоялый двор, снять две комнаты, устроить молодую хозяйку с приемлемым комфортом, чтобы она смогла как следует отдохнуть (хозяева почему-то решили, что они родственники, и он не стал никого разубеждать в том, что Анидаг самом деле ему вовсе не племянница), а сам через день уже устроился на работу в порту. Хозяин платил не слишком щедро, но на еду хватало, и на том спасибо. В общем, жить можно было, в конце концов, невредимы остались, и то славно! Конечно, молодая госпожа еще не совсем пришла в себя, но на это нужно было время. Если бы она только перестала изводить себя попусту грустными воспоминаниями и рассказами о том жутком дне, снова стала прежней: веселой и беззаботной девушкой, которая любила свой дом, сад, розовые кусты, за которыми сама же и ухаживала, прогулки верхом… Он обязательно должен постараться, чтобы она вновь начала улыбаться, это пойдет на пользу прежде всего ей. ― Вот и все, ― тихо проговорил Бар, ― что мне известно, барышня, вы ведь уже столько раз это слышали. ― Почему я не поехала с отцом? ― грустно вздохнула она. ― Надо было настоять и поехать вместе с ним! ― Он бы все равно вам не позволил, барышня, ― в который раз принялся втолковывать Бар. ― Он ведь… всем известно, госпожа, как хозяин любил вас. И он не допустил бы, чтобы с вами случилось несчастье. Подумайте, может быть, именно он помог вам спастись. Он рад был бы знать, что вы живы, здоровы и счастливы. ― Здесь?! Ты издеваешься, что ли, или всерьез считаешь, что я могу быть счастлива в этой убогой комнате? ― зло бросила она старому слуге, оглядевшись вокруг. ― Не дворец, конечно, ― согласился Бар, ― но выбирать-то уж не приходится. Человек, как говорят, ко всему привыкает. Анидаг ничего не ответила, она поднялась из-за стола и подошла к окну. ― Я так устала, Бар, ― облокотившись о подоконник, прошептала она, ― ты бы знал! Я сижу здесь, как в тюрьме, и постоянно думаю, думаю… И я устала от этого! Я все время вспоминаю о том, как было раньше, и мне становится так плохо! ― Конечно устали, барышня, ― кивнул Бар, ― и это вам явно не на пользу: что хорошего в четырех стенах сидеть. И конечно плохо, потому что нельзя все время думать об одном, так и с ума недолго сойти. Вам надо отвлечься хоть немного, хотите, завтра можно выйти прогуляться? Я вас провожу, мне завтра никуда идти не надо. Подышите свежим воздухом. ― Посмотрим, ― она пожала плечами, отошла от окна и снова села за стол. ― Я вам виноград принес, ― улыбнулся Бар, ― хотите? Или вот ― малину в сахаре нашел в кондитерской. Она грустно улыбнулась, и потом съела несколько ягод. ― Может, вам все же принести ужин, хозяюшка? ― Бар подвинул Анидаг тарелку с виноградом. Попрошу у повара жаркое или… что-нибудь еще, что скажете. Анидаг вновь пожала плечами и, к вящей радости Бара, согласилась: ― Ну, попроси. Только немного. Через полчаса, когда с ужином было покончено, и Бар убирал со стола, Анидаг вдруг попросила: ― Расскажи мне еще что-нибудь. ― Что же, барышня? ― Я не знаю, что хочешь. Просто, когда я тебя слушаю, меня это, как ты сказал, отвлекает. ― Ну, хорошо, ― улыбнулся Бар. Это было хорошим признаком, кажется, госпоже становилось лучше, впрочем, так и должно быть, время лечит. Он рассказывал о том, какое здесь, оказывается, удивительно красивое море, синее, бескрайнее, завораживающе прекрасное; как оно блестит по утрам на солнце, и как хорошо посидеть вечером на скамейке в порту, вдыхая морской воздух… Когда совсем стемнело, Анидаг поднялась из-за стола: ― У меня голова опять закружилась. Пойду лягу. И ты… ― она вдруг посмотрела на него, как ему показалось, с участием, как на равного, а не на слугу, ― ты тоже иди, наверное. Тебе ведь нужно отдохнуть, как следует. А то я… Иди же! ― Как скажете, барышня, спокойной ночи! Если понадоблюсь, позовите. Она кивнула, ничего больше не ответив, а Бар, еще раз глубоко вздохнул, и пошел к себе.