Двадцать пять пропущенных лет

Анидаг осторожно, стараясь ступать неслышно, приблизилась к детской кроватке, чуть отодвинула кружевной полог и улыбнулась, глядя на мирно спящего сынишку. Она села рядом с кроваткой, еще раз взглянула на малыша и взяла со столика вышивание. Раньше она терпеть не могла это занятие и, сколь бы тетушка Акорос не учила ее, не выказывала ни малейшего энтузиазма. ― Какая-то ерунда, ― часто повторяла она, ― что толку сидеть часами и тыкать в ткань иголкой! А теперь вот оказалось, что это очень помогает скоротать время. Она, сама того не ожидая, пристрастилась к занятию, что прежде недолюбливала, когда еще только ожидала появления сына на свет. ― Я могла бы вам помочь, ― сказала ей тогда госпожа Хэджхог, ― и мы сможем сшить и украсить приданое для маленького. Анидаг согласилась, потому что ей не хотелось расстраивать добрую женщину, чем-то отдаленно напоминавшую покойную тетушку. А потом оказалось, что помимо всего прочего, это еще помогает отвлечься от грустных мыслей, именно то, что, по словам Бара, и было ей так необходимо. Когда она собралась уезжать из дома, то поначалу хотела отправиться в путь в одиночестве. Она больше не желала, чтобы даже самая малость напоминала о том, чего она в одночасье лишилась. Поэтому, когда Бар заявил, что намерен ехать с ней, первым порывом было запретить ему такое самоуправство. Если уж ему так не терпится уехать из замка, пусть отправляется на все четыре стороны, ее не касается, куда именно, лишь бы от нее подальше. Вообще, она поначалу намеревалась просто собрать все необходимое и вернуться в дом Абажа, ведь он наверняка станет искать ее, ― думала она. Абаж вместе с отцом также планировали уехать, и он пообещал взять ее с собой. Если подумать, то это было наилучшим выходом, а кроме того, она же теперь навсегда связана с этим человеком. Такова была воля их родителей, они сами даже и не думали ей противиться, ну и… то, что произошло в охотничьем доме было лишним тому доказательством. Она не сомневалась, что раз уж это случилось, то значит так было суждено, кроме того в ту минуту она была уверена лишь в одном: каждый миг мог стать для них последним, и поэтому… больше она ни о чем не могла в ту минуту размышлять. Да, это форменное безумие, но разве безумие не охватило в тот момент абсолютно всю страну? Так почему она должна была стать исключением? Когда Анидаг узнала, что оба Абажа, и старший, и младший, были арестованы, ей показалось, что мир снова разбился вдребезги. Вот теперь точно ― всё кончено, и абсолютно ничего не осталось. А еще ей стало очень страшно: если начались аресты, то вряд ли все это могло хорошо закончится, а самое главное ― эти люди могли вернутся за ней. Анидаг вспомнила взгляд и ухмылку того человека, что забрался в охотничий дом, и от которого на чудом спаслась; вспомнила, что кричали те, кто ворвался в замок… Она вовсе не желала попасть в лапы этих безумцев, не хотела оказаться в тюрьме, там-то уж ей точно никто не пришел бы на помощь, поэтому она и поспешила уехать. И если подумать, то, что Бар увязался за ней, даже к лучшему. По крайней мере, она не одна. Анидаг всю жизнь терпеть не могла оставаться в одиночестве, ей было невыносимо тоскливо, когда отец уезжал, а тетка была занята, и она ходила за ней хвостиком, мешая и надоедая (впрочем, тетушка Акорос никогда не показывала виду, что внучатая племянница досаждала ей, даже если это и случалось на самом деле). Именно поэтому Анидаг и подумала, что оставить королевство, будет для нее наилучшим выходом, все равно у нее отобрали все, фактически полностью уничтожили ее жизнь. Дорогу она практически не запомнила, так как на корабле она все время провела лежа в своей каюте, мучаясь от морской болезни, что было поистине невыносимо. По приезде в Страну Теплых Морей они поселились на одном из постоялых дворов столицы, и, наверное, около двух или тех недель кряду она провела в тесной и неуютной комнате, практически не вставая с постели. ― Не уходи! ― попросила она Бара в самый первый день, когда они только-только расположились; он даже вещи еще не успел распаковать. Она была еще слишком слаба, чтобы проследить за этим, поэтому наскоро спрятала в шкаф ларец с ценностями, что ей удалось забрать из дома, кое-как разложить некоторые вещи, после чего легла, чувствуя легкий озноб. ― Я в соседней комнате размещусь, барышня, а если вам что-то нужно будет… ― Я… пить хочется,― попросила она, устало прикрыв глаза. Бар вышел, и она, глубоко вздохнув, оглядела небольшую комнатку и заплакала, вспомнив вдруг свою спальню в замке, большое окно, из которого были виды горные вершины, мягкое, теплое одеяло, в которое она с наслаждением закутывалась, и мягкое прикосновение отца, когда он склонялся над ней, желая приятных снов. ― Что вы, барышня? ― Анидаг почувствовала осторожное прикосновение: ее погладили по голове; и вслед за этим услышала голос Бара: ― Не надо, не плачьте, все обойдется! Она слышала это от него по несколько раз на дню, но ей слабо верилось, что теперь можно хоть что-то изменить… Когда Анидаг стало немного лучше, она стала ненадолго выходить из комнаты, спускалась во двор, пару раз она прогулялась по набережной, осмотрела город, и действительно, пусть немного, но ей становилось легче. Но потом она возвращалась в маленькую комнатку на постоялом дворе, и на нее вновь наваливалась невыносимая тоска. Хотелось вернуться домой, увидеть отца, поговорить с ним, встретиться вновь с младшим Абажем. Чтобы он посмотрел ей в глаза так, как он всегда это делал, с застенчивой улыбкой, словно он смущался в ее присутствии или наоборот ― не хотел лишний раз смущать ее. Чтобы взял за руку, поцеловал… А вслед за этим ее охватывала ненависть и ярость: «Чтоб им всем провалиться! Если только это возможно, пусть однажды придет кто-то, кто сотрет их всех с лица земли! Всех до единого, кто разрушил до основания ее жизнь, лишил дорогих сердцу людей». Но злость быстро сменялась тоской по прошлому. Она хотела, чтобы все стало так, как было раньше, однако же, прекрасно понимала, что это попросту невозможно, и от этого на душе становилось муторно, и слезы сами наворачивались на глаза. ― И где тебя носит целыми днями, хотела бы я знать? ― раздраженно спросила она Бара, когда однажды вечером он в очередной раз принес ей ужин. ― Так ведь в порту, барышня, ― ответил Бар, ― я же там на работу нанялся. ― Это еще зачем? ― не поняла Анидаг. ― А жить-то на что, хозяйка, за комнаты вон платить, еду покупать? Ей стало стыдно: она ведь с самого дня приезда не дала ему ни гроша, нимало не задумываясь, откуда он каждый день брал яблоки, виноград, засахаренные ягоды и орехи, суп и жаркое. Ведь они больше не дома, это там ей стоило только пальцем шевельнуть, и ей мигом принесли бы требуемое. ― У меня же есть деньги, Бар,― сказала она, ― я ведь взяла драгоценности, и тебе потому не было нужды идти работать куда-то там, нужно было просто сказать мне, и… ― Ваши сбережения, хозяюшка, лучше всего приберечь на черный день. ― Что ты еще выдумываешь! ― Поверьте, барышня, проесть все, что припасли недолго: раз ― и нету ни гроша. А потом что делать станем? На паперти встанем с протянутой рукой? Нет уж, приберегите, мало ли, какие обстоятельства возникнут. Анидаг лишь махнула рукой в ответ, мол, сама разберусь, что делать, но все же последовала его совету: ларец с ценностями припрятала. Через неделю после этого разговора она, спустившись после завтрака во двор, обнаружила там Бара, сидевшего на скамейке с весьма задумчивым и обеспокоенным видом. ― Это хорошо, что ты здесь, мне бы нужно… ― начала она, но тут же осеклась, ― а твоя работа? У тебя выходной? ― Нет, барышня, ― покачал головой Бар, ― уволили меня вчера, я уж не стал вас расстраивать, извините. Хозяин сказал, что нашел нового рабочего, молодого, и это понятно. ― Ну, я бы не стала на твоем месте так расстраиваться, ― отмахнулась она, ― не так уж он тебе щедро платил, и такой работы в городе, наверное, много. ― Много-то много, барышня, но все же здесь… вы только не сердитесь, но может быть нам уехать куда-нибудь в провинцию? В столице-то, знамо дело, жизнь дороже, а там, может быть, и работы больше, скорее устроимся. ― Если ты так считаешь, ― пожала плечами Анидаг, ― давай хоть сейчас отсюда съедем. Скучать по этому сараю я уж точно не стану, заверяю тебя. Они уехали на следующий же день, намереваясь отправиться в один из небольших провинциальных городков. Дорога заняла три дня, и когда им оставалось до города чуть меньше суток пути, она вдруг почувствовала себя плохо. ― Опять этот кошмар! ― простонала Анидаг. ― Сколько времени прошло, как мы сошли с того корабля на берег, а я по-прежнему чувствую себя так, будто мы все еще там! ― Ничего, барышня, ― Бар, остановив повозку, принялся хлопотать около своей хозяйки. ― Вот, водички выпейте, ― он протянул ей флягу. ― Это, верно, все оттого, что вы плохо питаетесь, от переживаний… Потерпите немного, вот приедем и можно будет доктору какому показаться. На всякий случай. Постоялый двор госпожи Хэджхог был расположен на дороге, соединяющей два поселка и небольшой провинциальный городок, поэтому хозяйка, можно сказать, не бедствовала, у нее всегда были постояльцы, которым нужно было скоротать ночь, что застигла их в пути. Правда, некогда она знавала и лучшие времена, но, оставшись более пятнадцати лет тому назад вдовой, и потеряв три года назад сына, который вел все дела, она считала, что пока у нее нет долгов, и она в состоянии со всем управляться сама ― слава богу! Вот почему она с радостью приняла у себя молодую женщину и ее спутника, как он представился, двоюродного дядюшку, который уже на другой день спросил, нет ли у нее какой-нибудь работы. Разумеется, обо всем этом Анидаг стало известно много позже, а тогда она обрадовалась, что им удалось найти место, где можно заночевать, где ей принесли чашку крепкого и горячего чая и предоставили теплую, уютную постель. Следует признать, что эти комнаты были гораздо лучше и удобнее тех, где ей пришлось жить первые несколько недель. Хозяйка постоялого двора приняла в них живое участие, и радостный Бар уже на другое утро сообщил Анидаг, что его взяли на работу. ― Причем на ту, барышня, к которой я привык: за лошадьми ходить, конюшни содержать, ну и отвезти кого из постояльцев в город, если потребуется. ― Это хорошо, ― согласилась Анидаг, ― по крайней мере, не придется искать место для жилья и переплачивать за квартиру. ― И то правда, госпожа! Через несколько дней Анидаг почувствовала себя лучше, и потому лично отправилась к хозяйке, чтобы поблагодарить ее за помощь и гостеприимство. ― Ох, ну, что вы, милая моя,― улыбнулась ей госпожа Хэджхог, ― я ведь здесь совсем одна живу, когда постояльцев мало, так просто тоска зеленая. А когда много ― мне трудно одной за всеми уследить. Раньше-то муж все дела вел, сыновья помогали, а теперь… ― она махнула рукой и отвернулась. ― Они… их больше нет? ― осторожно спросила Анидаг. ― Господь всех прибрал, дитя мое, ― вздохнула госпожа Хэджхог. И Анидаг сразу же прониклась к этой женщине участием, поскольку отлично представляла, что она должна была чувствовать. ― У вас тоже, я слышала, беда случилась? ― спросила у нее госпожа Хэджхог. Анидаг лишь кивнула, ей не хотелось сейчас вновь вспоминать о прошлом. ― И совсем никого не осталось? ― спросила хозяйка. ― Нет. Отец погиб, и мой… муж тоже. ― Да, ― еще раз глубоко вздохнула госпожа Хэджхог, ― беда всегда приходит тогда, когда меньше всего ее ждешь. Ну, что же, милая, теперь уж не поправишь. Надо жить дальше, пусть и тяжело, трудно, но… надо! ― Вот так, дорогой отец! ― обращаясь к старому портрету, который она привезла с собой, проговорила Анидаг, оставшись в своей комнате одна. Стараясь создать хоть какой-нибудь уют, Анидаг украсила каминную полку старыми подсвечниками, привезенными из дома, и повесила там же, над камином, их с отцом портрет. Она помнила, как художник писал его; почти каждый день приходилось сидеть практически неподвижно в течение нескольких часов, и это было чрезвычайно скучно. ― Я хочу гулять! ― принималась капризничать она. ― Мне надоело! ― Еще немного, дочь моя, ― улыбался отец, ― совсем чуть-чуть, посидите спокойно несколько минут. Зато потом, вы только подумайте, у нас, во-первых, будет семейный портрет, во-вторых, я вам подарю новую куклу, хотите? ― И возьмете с собой кататься! ― лукаво взглянула она на отца. ― Ну, пожалуйста, отец, хотя бы один раз, я так хочу поехать с вами на прогулку! ― Ладно уж, ― рассмеялся он, ― когда я вам отказывал хоть в чем-то, моя маленькая плутовка! Анидаг радостно захлопала в ладоши, и в следующий же миг замерла неподвижно, как и обещала… Именно этот потрет, где она, счастливо улыбаясь, сидела у отца на коленях, чудом уцелел после того, как революционеры все порушили и разграбили, и Анидаг взяла его с собой. ― Вы всегда будете рядом, отец, ― прошептала она, убирая портрет в одну из дорожных сумок. ― В моей памяти и моем сердце вы всегда будете живы. И вы, и… Абаж тоже. Даже если я больше никогда не увижу вас. С той поры она, оставаясь одна, нередко разговаривала с отцовским портретом, обращаясь к нему, словно к живому человеку. Может быть, думалось иногда, это форменное ребячество, но ей становилось немного легче. ― Видите, где я оказалась? Не знаю, может быть, я и привыкну когда-нибудь. Я так по вам скучаю, если бы вы только знали. Будь вы здесь, со мной, все было бы иначе. Она, эта женщина, говорит, что надо жить дальше, хотя тебе и больно. И Бар то же говорит. Да и вы сами, я помню, говорили, что поняли это очень давно, когда не стало вашего отца, когда умерла мама… И я сама когда-то дала вам слово быть сильной, несмотря ни на что, значит, так и будет, я обещаю вам! Я же помню: я ― ваша дочь, и я справлюсь! Если бы только мне не было так одиноко… А вскоре Анидаг поняла, что по всей видимости, одиночеству скоро должен был прийти конец: она ждала ребенка. Она долго не могла поверить, что такое возможно, хотя, чем дальше, тем признаки становились все более очевидными. Госпожа Хэджхог, однако, была первой, кто рассеял ее сомнения. Анидаг несколько раз уже заявляла ей, что не желает больше сидеть у себя в комнате, как в тюрьме, и потому хочет оказать хозяйке хоть какую-нибудь посильную помощь. Сначала госпожа Хэджхог отнекивалась, говорила, что здесь есть, кому выполнить работу, Анидаг здесь только гостья, как остальные постояльцы. ― Остальные постояльцы вам за постой платят деньги, госпожа Хэджхог. Вы же с меня за три с половиной месяца не взяли ни гроша! ― Да, но ведь ваш родственник работает, помогает мне на конюшне; я плачу ему столько, сколько хватает на пропитание и проживание, а остальное… ― Госпожа Хэджхог, ― перебила ее Анидаг, ― я ценю вашу доброту, поверьте мне, но все это просто отговорки. Я, ― она гордо вскинула голову, ― не хочу и не буду жить из милости! Раз уж я попала в такое положение, то… мне не приходится выбирать и привередничать. Госпожа Хэджхог ласково улыбнулась ей и, чуть усмехнувшись, проговорила: ― Понимаю, дорогая, и, честно признаться, мне нравится твой настрой, кажется, ты, выражаясь поэтически, возрождаешься к новой жизни! Что ж, мне и впрямь нужна достойная помощница и преемница. Детей у меня нет, так что тебя, видно, мне сам господь бог послал. Госпожа Хэджхог доверила ей принимать постояльцев и вести книгу расходов. В общем-то это было не так уж трудно, и она довольно быстро во всем разобралась. Когда она, бывало, засиживалась допоздна, желая доделать все необходимые расчеты и привести в порядок записи, госпожа Хэджхог пеняла ей, что не стоит слишком утруждать себя. ― Но ведь нужно все сделать до конца! ― упрямо твердила Анидаг. ― Я просто хочу, чтобы все было, как надо. ― Все равно, ― госпожа Хэджхог погладила ее по плечу, ― не стоит так перенапрягаться. ― Со мной все в порядке! ― поспешно отозвалась Анидаг. Она не хотела, чтобы кто-то знал о ее плохом самочувствии, тем более, что в последнее время она стала чувствовать себя значительно лучше. ― Конечно, в порядке, ― согласилась госпожа Хэджхог, ― но в твоем положении, знаешь ли, вредны лишние нагрузки. ― В каком еще положении? ― изумленно вскинула на нее глаза Анидаг. ― А ты неужто не догадалась, милая? ― рассмеялась хозяйка. ― Теперь тебе нужно заботиться не только о себе, но и о том, кто скоро появится на свет. Видишь, как все получилось: родных и мужа ты лишилась, к несчастью, но судьба решила преподнести тебе самый дорогой подарок ― ребенок должен родиться. ― Вы так думаете? ― тихо спросила Анидаг. ― Ну, тебе, разумеется, виднее, но все признаки налицо, и потом, ведь уже заметно! Анидаг улыбнулась и кивнула: выходит, она не ошиблась, и это правда. Та ночь была не просто безумием и попыткой убежать от боли, горя и безысходности, она в конечном итоге обернулась для нее благом! ― Я буду любить его, ― тихо произнесла она, оставшись одна в своей комнате, и заперев дверь. ― И он, я думаю, будет любить меня. И тебя тоже, ― произнесла она, устремив взгляд наверх, ― я скажу ему, обязательно скажу, что ты был его отцом, что мы с тобой любили друг друга, а потом нас разлучили. Мне жаль, Абаж, правда, очень жаль, что ты не узнаешь о нем, никогда не увидишь его или ее, не приласкаешь. Это ведь ничего, ― повернулась Анидаг к отцовскому портрету, ― что он родится вне брака, вы же не осудили бы меня за это? Если бы не произошла эта трагедия, я бы вышла за его отца, а теперь Абажа нет… За что? ― она торопливо смахнула со щеки слезу. Почему они убили его? Ладно, допустим, зеркальщики злились на отца, хотя все равно, убивать они не имели никакого права, но Абаж ― что он им сделал? Он даже голоса никогда не повышал на своих слуг. Нашли «подлого угнетателя»! Да, пусть им воздастся рано или поздно за то, что они лишили ребенка отца, но все равно, это уже ничего не изменит. ― Но ведь у стольких людей умерли родители: мать, отец, или оба сразу, ― прошептала Анидаг. ― И вы, отец, были бы рады знать, что он ― ваш внук. Я вам обещаю, он будет уважать вас, и я постараюсь воспитать его так, как вы воспитывали меня. Я не посрамлю ваше имя, отец, клянусь вам! Сын родился в положенный срок, крепким и здоровым. Анидаг сразу же, как только взяла его на руки, поняла, что была права: теперь у нее появился человек, которого она будет любить, ради которого действительно стоило жить дальше, потому что он принес в ее жизнь новый смысл. Ее сын был таким маленьким, нежным и совершенно беззащитными, и она была нужна ему, ведь кроме нее о нем никому было позаботиться. Но вместе с тем малыш, пусть он, разумеется, не мог этого знать, обладал поистине удивительной силой, сказочным даром: он один сумел вернуть своей матери радость, заставить ее вновь искренне улыбаться, а ее глаза ярко сиять. Анидаг отложила вышивание, потянулась и устало потерла глаза. В эту минуту мальчик проснулся и расплакался; она чуть улыбнулась, взяла его на руки и принялась укачивать. ― Что такое, милый? ― произнесла она. ― Тшш, тихо, тихо, ну, не плачь! Маленький ты мой, радость моя, не надо плакать! Мальчик затих на руках у матери и быстро заснул. ― Вот так, ― Анидаг поцеловала сына и осторожно уложила его обратно в колыбельку, ― господин Нушрок-младший, мы не будем больше плакать, да? Сладких снов тебе, Кайт, спи, сынок! Пусть тебя ничто не потревожит, ведь мама здесь, рядом с тобой. Она дала сыну имя в честь его деда, ей даже и в голову не пришло, что может быть иначе. ― Ему подойдет, ― улыбнулся Бар, глядя, как она баюкает мальчика. Это произошло через несколько дней после рождения сына. ― Ведь он так похож на вас, барышня, просто вылитый! И, разумеется, на батюшку вашего тоже: глаза ― точно такие же. Вот увидите, он у нас таким красавцем вырастет, что все девицы местные покой потеряют! ― Главное, чтобы здоров был, ― сказала госпожа Хэджхог. ― Правда, господин Кайт? ― улыбнулась она, взяв у Анидаг ребенка. ― Как вы его назвали? ― улыбнулась Анидаг. ― Ну, это и есть его имя, ― госпожа Хэджхог принялась укачивать мальчика, ― просто на наш лад. ― Хм, мне нравится, ― протянула Анидаг. ― А тебе… Кайт? ― взглянула она на сынишку, который уже засыпал на руках у госпожи Хэджхог. ― Ему, кажется, тоже по душе, ― тихо, чтобы не разбудить малыша, отозвался Бар. Анидаг улыбнулась, вспомнив об этом: ее госпожа Хэджхог тоже называла по-своему ― Серпент. ― Ты уж не сердись, ― говорила она, ― просто мне так привычнее. ― Да нет, ― всякий раз отвечала ей Анидаг, ― мне это по душе, поэтому, раз вам так удобнее, госпожа Хэджхог… Если подумать, то в этом был свой смысл: раз она начала новую жизнь, то у нее все должно быть новое, включая имя. ―Вот увидишь, Кайт, ― прошептала она, вновь склонившись над колыбелью сына и поцеловав его в щечку, ― мы будем очень счастливы, сынок, я обещаю тебе; памятью твоего деда и твоего отца клянусь, я все для этого сделаю! И все у нас с тобой будет хорошо, правда?