Вирус

Клеймонт, Делавэр. Вторник, 30 июня, 18.35 Убрал его в кобуру. У меня за спиной был перевернутый стол, и я привалился к нему, оглядывая помещение. Завеса кислого дыма висела голубой вуалью в сыром воздухе, дети продолжали плакать. Мои солдаты казались выбитыми из колеи. За исключением Сэма Йоргенсона, выглядевшего совершенно невозмутимым.Грег недаром потратил на него свои деньги. Скип болезненно морщился, лица Старшего и Банни пылали от ярости. Интересно, что написано сейчас на моей собственной физиономии? Потрясение? Страх? Если мое лицо действительно выражало то, что я чувствовал, то оно должно было превратиться в маску дикого ужаса, смешанного с омерзением. Судьба несчастных малышей вызывала у меня содрогание, а моя к этому причастность — отвращение к себе. Тот факт, что я был вынужден так поступить, ничего для меня не значил. Я ощущал себя грязным. Пять минут назад в помещении находились дюжины людей. Теперь почти все они мертвы. По меньшей мере четверть из них уничтожил я сам. Убил столько, что не мог даже сосчитать. Осознание собственной вины ударило меня по мозгам, словно кулаком. Я убивал раньше, но сейчас было гораздо хуже. В десять раз хуже, чем спецоперация. И муки раскаяния частично проистекали из тайного стыда, потому что живущий в глубине моей души воин ударял себя в грудь и издавал ликующие крики, хотя более цивилизованные стороны моей многогранной личности ежились. Я шагнул по направлению к группе Старшего, и дети у него за спиной завизжали и шарахнулись назад, испугавшись меня. Они видели, как я стрелял в их сверстников. Они были слишком малы, чтобы понять опасность заражения. А вдруг я тоже чудовище? Старший подхватил двоих ребятишек на руки, успокаивая их, бормоча какие-то тихие слова, а Банни топтался рядом, смущенный и беспомощный. Я остался стоять на месте. Послышался шум, я поднял голову и увидел бойцов команды «Альфа». Они входили в цех, держа наготове оружие. Майор Хофферсон шла впереди, с пистолетом в руках, рядом с ней — Гас Дитрих. Они притормозили и уставились на сцену кровавого побоища. — Мать моя женщина… — выдохнула Асрид, и более точных слов невозможно было найти. Дитрих застыл с разинутым ртом, а агенты «Альфы» переводили взгляд с плачущих детей на измотанных представителей отряда «Эхо».Хофферсон очнулась первой. Она ткнула в рацию. — «Альфа»-один вызывает базу. Нам срочно необходима медицинская помощь. У нас множество пострадавших из гражданских лиц, их нужно немедленно эвакуировать. — Она помолчала, что-то обдумывая. — Все гражданские лица — дети. Повторяю, все гражданские — дети. Пришлите все имеющиеся в распоряжении медицинские бригады. Я оторвался от стола и подошел к ней, глаза щипало от дыма. Она раскрыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала. И после паузы выдавила: — Как вы себя чувствуете, капитан? Я едва не заехал ей по башке. Что за тупой и нелепый вопрос! Однако я подавил гнев. О чем еще она могла спросить? — Жить буду, — ответил я. — Передайте остальным… среди детей имеются нулевые пациенты. Все укушенные жертвы… — Я не сумел договорить. Она сглотнула. Но информацию передала, а затем отключила микрофон. — А ваши люди? — Никаких повреждений. Хофферсон кивнула, и на мгновение мы заглянули друг другу в глаза. Солдат всегда поймет товарища без слов. Горькая правда заключалась в том, что подобная работенка должна была стать обычной для моего отряда. А ведь эта стычка в душе каждого из нас оставила шрам. Появилась первая бригада скорой помощи и принялась за дело, которое тоже легким не назовешь. Одни дети кричали, другие заходились слезами. Некоторые рвались к мужчинам и женщинам в форме, и медики брали их на руки, кое-кто из врачей тоже плакал, обнимая освобожденных пленников. Другие малыши пятились назад, лишившись веры во взрослых. Несколько ребятишек сидели молча и неподвижно, видно, потрясение оказалось слишком тяжелым для неокрепших душ. — Что, в больнице все же произошло? — спросил я. Хофферсон отрицательно покачала головой. — Нет. Там умерли все. Мой отряд все время находился снаружи. Я кивнул. — Этим утром я еще был простым копом, — произнес я. — Знаю. Мы могли бы многое сказать друг другу, но сейчас говорить не хотелось… — Есть живой! — воскликнул Дитрих. Мы обернулись. Человек в измазанном лабораторном халате пытался выползти из-под мертвого бродяги. Почти ничего не соображая в болевом шоке, он потянулся к первому встречному в беззвучной мольбе о помощи.Сэм Йоргенсон стоял над ним, и презрительная гримаса искажала его лицо. Он вынул пистолет и щелкнул предохранителем. — Отставить! — проревел я, устремляясь к нему, однако Сэм уже прицелился. Внезапно шаг вперед сделал Гас Дитрих, он схватил Сэма за запястье и резко вывернул вверх. Пистолетный выстрел прозвучал как гром даже для моих оглохших ушей. Пуля засела в деревянной балке в тридцати футах над нами. Я впился взглядом в лицо Сэма. — Отставить сейчас же, лейтенант! Его черты изуродовал гнев, но спустя миг он взял себя в руки. Старший Симс встал между Йоргенсоном и ученым, похлопывая по стволу. — Пусти его, сержант, — сказал я, и Дитрих отошел в сторонку, метнув на нас жесткий взгляд. Сэм я приказал: — Спрячь оружие. Он посмотрел мне в глаза, покосился на раненого, и на мгновение мне показалось, что Йоргенсон хочет повторить попытку, но затем он опустил пистолет, поставил на предохранитель и убрал в кобуру. Медики сейчас же кинулись обихаживать пострадавшего. — Да что с тобой такое? — прорычал я. — В какой части приказа говорилось «уничтожать безоружных пленников»? — Это кусок дерьма, — засопел Сэм. — Он единственный выживший, которого мы сможем допросить. Сэм ничего не сказал. Пришлось подхватить его под локоть и оттащить в сторону. Я не церемонился и, когда он попытался высвободиться, стиснул пальцы без особой нежности. На его лице, обычно каменном, проступила гримаса боли. Я ослабил хватку, и он вырвал руку. — Ладно, Сэм, давай кое-что уточним, прямо сейчас. — Нечего тут уточнять, — скривился он и прибавил саркастически: — Сэр. — Еще одна остроумная реплика, и ты вылетишь из отряда. — Он заморгал при этих словах и прикусил язык. Я придвинулся ближе. — Ты первоклассный боец, Сэм, и я хотел бы работать с тобой и дальше, но от человека, который не в состоянии исполнять приказы, не будет пользы никому. Сейчас я первый и последний раз задам тебе вопрос. Ответь, ты в команде или нет? Сэм выдерживал мой взгляд долгие секунды, затем резко выдохнул и медленно набрал в грудь воздуха. — Твою мать, — проговорил он. Я ждал. — Я в команде. — Мои правила, мои решения? Он мотнул головой и на миг закрыл глаза. — Да, сэр. — На этот раз никакого сарказма. — Смотри на меня, — приказал я.Сэм повиновался. — Повтори еще раз. — Да. Твои правила, твои решения. Я кивнул. — Значит, не будем больше это обсуждать. Затем повернулся и пошел назад, к своим ребятам, решив ничего не объяснять Дитриху и Хофферсон. Вскоре к нам присоединился Сэм. Тогда я попросил минуту внимания и сказал: — Полагаю, нас будут допрашивать, когда мы вернемся в Лос-Анджелес. Им необходимо знать все. — Я выдержал паузу. — У меня есть друг, доктор Ральф Ингерман. Он полицейский психиатр. И хороший человек. — Психотерапевт? — переспросил Скип. — Да. Он здесь, в ОВН, и всем нам не помешает зайти к нему на несколько минут. — Это зачем? — поинтересовался Скип. Старший повернулся к нему. — Скажи-ка, сынок, думал ли ты сегодня утром, что до ужина успеешь поубивать зомби и пострелять в маленьких детей? Весельчак уставился в пол. Старший положил ему на плечо широкую ладонь. — Поверь мне, Скип, ты не сможешь заснуть, оставив все это при себе, не рассказав никому. Сэм стоял молча, только глаза сверкали и руки сжимались в кулаки. Банни произнес: — Я вообще никогда не засну.