Вирус

Кроссфилд, окрестности Лос-Анджелеса. Среда, 1 июля, 11.54 Я сидел у складного стола напротив Сэма Йоргенсона и целых две минуты молча смотрел на него. Он выдержал мой взгляд. Я ожидал, что он будет потеть, ерзать, отводить глаза. Ничего такого не было. Мы находились в маленькой комнатке в хвосте трейлера, принадлежавшего ОВН. Лицо Йоргенсона посерело от усталости, под глазами залегли темные круги. — Ты на меня так смотришь, капитан… — произнес он в итоге. — Как смотрю? — Будто у тебя со мной проблемы. — Разве я это сказал? — Ты хочешь, чтобы я признался в том, что оплошал? Хорошо. Я оплошал. Я не ответил. Он вздохнул. — Я допустил, чтобы меня оглушили. Только не жди, что я стану извиняться или оправдываться. Если собираешься вытурить меня из отряда, валяй, говори. — Думаешь, дело в этом? — А разве нет? Ты вызвал меня сюда, сам явился через час и вот теперь сидишь и сверлишь меня взглядом. В чем вопрос? Или… ты намекаешь на то, что случилось во время боя? — Я ничего не сказал, и он скорчил рожу. — Твою мать. Слушай… капитан… может, тебя эти зомби не волнуют, но меня они пугают до усрачки. Мы начали проигрывать, и я запсиховал. Представил, как меня кусают. После детишек, которых мы видели вчера, я не могу выкинуть это из головы. Да, меня затрясло. До сих пор руки дрожат. Я заметил, что один из бродяг прибавил скорости, и выстрелил. Ты в этот момент дернулся, и пуля прошла совсем близко. Вот, признался. Теперь ты счастлив? Нет, думал я, нет. Я не к тому вел наш разговор. — Расскажи еще раз, как тебя схватили. — Я два раза рассказывал тебе. Четыре раза — доктору Ингерману и пять — сержанту Дитриху. Вспоминать особо нечего. Почувствовал боль в шее сзади, очнулся, привязанный к стулу. И какой-то осел с полотенцем на башке едва не выбил из меня дух. Потом вошли ты, Старший и Банни, остальное знаешь сам. Я выждал еще несколько секунд, но, судя по виду Сэма, потеть он не собирался. Если это игра, то игра блистательная. И тогда я произнес: — Трейлер номер двенадцать. Плохой актер вскочил бы со стула, перевернул бы его, а затем принялся бы ругаться на чем свет стоит. Но Сэм склонил голову набок и посмотрел на меня так, словно я упрекнул его в разграблении Рима. — А, — проговорил он негромко, почти улыбаясь. — Так вот в чем дело. — Именно. Он откинулся назад и скрестил руки на груди. — Нет, — сказал он и больше не произнес ни слова.