Я прожду тебя всю жизнь

      10:30       Я не спал, но словно находился в бреду. Это был сон наяву. В фильме, который мог посмотреть лишь я, потому что он, словно петрушка в зубах, застрял у меня в голове. Помню, что остаток ночи, пока не рассвело, я что-то рисовал. Просто сел на пол, достал все необходимое, и замер так часа на четыре, рисуя все то, что приходит мне в голову. Непонятные символы, страшные рожицы, рисунки в слишком ярких тонах. Вот она – моя жизнь, моя «двойственность». Я так устал умещать в себе эти противоположности.       Утро такое яркое, что режет глаза. Оно слишком светлое, и совершенно не контактирует с тем, что я в себе сочетаю. Встав с дивана, я чувствую, как все тело пронзает иголками, холодный паркет кажется льдом под моими ступнями. Пытаясь преодолеть все то, что эти твари мне посылают, я хочу задернуть занавески, сделать искусственную ночь, но внезапно я замечаю, что на стуле у письменного стола висит толстовка, в которой я вчера был вместе с Исаком. И, словно футбольный мячик, с силой ударивший мне в лоб, мысли приходят в голову.       Это была самая худшая ночь в моей жизни. Не думаю, что вообще может быть что-то хуже. Я рвался к Исаку, но меня не пускали, пытались заставить сидеть на месте. Они не понимали, никто не понимал. Бесчувственные полицейские, мама перестала держать себя в руках. Все смешалось вокруг, будто в бреду, в ненормальном наркоманском мультике. Мама кричала, пыталась добиться, чтобы меня отпустили. Соня предпринимала попытки ее успокоить, но делала только хуже. Она всегда делает только хуже. И именно она принесла мою одежду и помогала одеться, пока мама пыталась договориться с полицейскими, чтобы они не сообщали врачам.       Взволнованно ношусь по комнате в поиске телефона, а когда нахожу его, нервно тыкаю по экрану, пытаюсь собрать мозги в кучу, чтобы сообразить, как правильно это сделать, и все-таки набираю номер.       После третьего гудка знакомый голос отзывается на другом конце провода, и я задаю свои вопросы: - Одежда? – говорю, постукивая пяткой по полу. – Откуда моя одежда, Соня? Где ты ее взяла? - Мне ее дал Исак, - спокойно сообщает она, а у меня сердце по ритму идет на рекорд. - Как вы с ним…? – пытаюсь совладать с языком и мыслями, но не могу. У меня не получается нормально выразиться. – Как вы… - слов не хватает. Я беспомощен и я боюсь. – Соня? – зову, надеясь, что она меня поймет. Но Соня молчит. - Он мне сам позвонил, - отвечает девушка, выдержав небольшую паузу, и я чувствую, что она тоже переживает. Почему она волнуется? – Он был напуган и не знал, что делать. - Почему он не приехал с тобой? – говорю, и сам пугаюсь своего вопроса. Ответ на него может меня добить. - Потому, что он еще мал, Эвен, - я слышу в ее голосе сожаление. Это, как когда врач пытается сказать нехорошие новости о вашем здоровье или о здоровье вашего близкого. - Что ты ему сказала?! – мой голос почти срывается на крик. Дыхание учащается, я чувствую, как к голове приливает кровь. - Эвен, я… - мямлит Соня. - Ты ему рассказала?! – перебиваю ее. Я полон ярости и так взбешен. Опять Соня. Везде она попытается вмешаться.       Я сильно сжимаю корпус телефона.       Соня сначала молчит, и я слышу только ее дыхание. А затем она отвечает: - Я ему сказала, что ты болен, - совершенно ровно, без эмоций отвечает она, а я понимаю, что мой самый кошмарный сон начинает сбываться. – У меня не было выбора! – оправдывается она, видимо чувствует, что я приготовил для нее тираду. – Как можно было объяснить твою выходку?       Я замираю, хватаясь за лестницу кровати. Боже мой. Исак знает. Одной, самой страшной для меня, тайной, стало меньше. Слова заканчиваются совсем, и язык будто немеет, и я больше не могу им двигать. - ….как он отреагировал? – сипло, почти даже не своим голосом, говорю. Я не знаю, на что я надеюсь, потому что надеяться, в принципе, не на что. На подсознательном уровне я знаю, что происходит, но понимать этого не хочу. Я отторгаю реальность, которая, как вирус, распространилась вокруг.       Соня снова молчит. Я прямо воочию вижу, как она кусает губы и опускает взгляд вниз, словно пытается найти на полу подсказки для своих ответов. Она всегда так делает. Всегда, черт возьми, когда знает, что сейчас ей придется сказать что-то, что на меня произведет сильнейшее потрясение. - Он еще маленький, Эвен, - Соня снова за свое. – Ты должен понять, что он не возьмет на себя ответственность, - девушка замолкает, но с ее голосом будто замолкает весь мир. Словно все то, что я так упорно копил, пытался воссоздать, камень за камнем, песчинка за песчинкой разрушается, сыпется и приходит в негодность. – Я понимаю, что тебе больно. Но это реальность, Эвен, а не любовные романы, - тихо говорит Соня, прежде чем произнести заключительную фразу, ударяющую меня ниже пояса. – Уже никто не идет на жертвы ради любви.       Все становится просто невыносимо. Я бросаю телефон на пол, а тот, ударяясь, отскакивает от него, словно попрыгунчик, и летит под окно. Я ей не верю. Соня как всегда что-то наболтала. Это же Соня, она всегда пытается вырулить из ситуации так, как ей угодно. Во мне так много сил и одновременно так мало, что я не могу стоять на ногах. Вцепившись в лестницу, я пытаюсь удержаться, но постепенно оседаю. Нет, я не верю. Я не буду верить, пока сам не убежусь.       Сев на пол, я кладу сначала одну руку на ухо, потом другую, и плотно прижимаю их к голове. Заткнитесь. Замолчите, я не хочу вас слышать! Ублюдки, твари, изверги – они искажают мое обычное восприятие. Я не могу слышать эти отвратительные звуки. Пожалуйста, прекратите мучить меня, вы и так почти меня растоптали! В голове непонятные картинки, слова, которые, кажется, существуют, но я их не понимаю. Я не могу думать нормально, в ушах играет музыка, и, под каждую мысль находится только строчка из песни. Оно не уходит, оно никуда не девается. Не ослабевает, даже и не думает прекращаться. Словно застыло в одной поре и крутится, как заевшая пластинка, повторяя один момент бесконечное множество раз.       Бесконечное множество.       Что делать, если ты обречен?       На коленках подползаю к телефону, который залетел под батарею и беспомощно там валяется в пыли, словно я в своих мыслях. Я беру его в руки, надеясь, что он уцелел, и по-детски радуюсь, видя, что с ним все в порядке. Вытираю его, сдуваю пыль, и трясущимися руками, полный надежды, я открываю диалог с Исаком и набираю:

«Шум в голове, проклятие всех талантов. Крутой коммуникатор, бродяга, Я буду кружиться вокруг экватора, Если это спасет меня от радара.»

      Эта чертова песня застряла у меня в голове. Этот мотив, крутящийся в хаотичном порядке, кружится, он, словно материален, он существует и так отражает меня.       Нет, нет, прекратите! Пожалуйста, хватит, остановитесь!

«Это такое напряжение, я сам себе Лило и Стич, Потягиваю Пино-гри и Крис с лаймом. Что это? Это безупречная версия "Меня и моей сучки", как у Бигги. И это при всём уважении, ведь ты единственная, кто меня понимает.»

      Ты где, Исак? Пожалуйста, отзовись. Я потерялся, я не могу найти этот проклятый выход. Только ты мне поможешь. Это не может быть правдой, Соня ведь лжет, да? Все вокруг – просто куклы, они актеры, только мы настоящие. Исак? Пожалуйста, ты мне так нужен. Пожалуйста. Прошу. Не оставляй меня.

«Где он, мужчина, который так похож на меня? Я слышал, он где-то скрывается от моих глаз.»

      Я продолжаю набирать текст песни, и отправлять четверостишье одно за другим, и просто не могу остановиться. Я не могу сказать простыми словами, что со мной происходит. Как в детстве, да и как всегда, у меня не получается выразить все, что накопилось, обычным человеческим способом. Когда слова кончаются, когда мои демоны их забирают себе, у меня остаются только песни и рисунки – они хреновый спасательный круг, но благодаря ним я кое-как пытаюсь связаться с окружающим миром.       Ты же знаешь меня. Да, я не сказал тебе многого о себе, но я не врал. Я не вру. Я никогда в жизни такого не чувствовал.       Все ведь хорошо, да? Все нормально, все образуется. Ты напуган, я знаю, но ты со мной? Ты ведь еще со мной? Прошу, не молчи, ответь мне!

«Жизнь прекрасна, жить хорошо, да-а! Жизнь прекрасна, несмотря ни на что. Жизнь прекрасна, жизнь прекрасна! Жизнь прекрасна, да-а! Несмотря ни на что. Жизнь прекрасна.»

      Покажи мне, что жизнь все еще прекрасна.       Не важно, что происходит, жизнь ведь так прекрасна, когда мы вместе. Я все еще тот, кем был с тобой, кто говорил тебе эти слова, кто готовил тебе завтраки и кто знакомился с твоими друзьями. Я – тот, кто хотя бы на небольшой промежуток времени сделал тебя счастливее. И разве жизнь не прекрасна, Исак? Жизнь – эта дурацкая рандомная чертовщина – стоит того, чтобы открыться ей.       Но Исак не отвечает. Телефон молчит, а я дергаю его каждую секунду, проверяя входящие, приговаривая: «Ну же, давай телефон, звони! Исак, пожалуйста! Звони же, звони!». Но он никак не звонит. Какой-то внутренний механизм работает, заставляя ждать и надеяться на ответ, трястись и томиться в ожидании, заставляет верить, что Соня просто хочет убедить меня, что Исак от меня откажется. Или уже отказался так, как от своей матери.       Не знаю, сколько времени проходит, когда телефон оживает, представляя моему вниманию новое входящее сообщение. Я так волнуюсь, что не вижу четко его содержимое, а когда фокусирую взгляд, не верю тому, что вижу.       «Привет, Эвен. Я ни черта не понимаю сейчас. Перестань мне писать»       Я застываю, устремив свой взгляд в дисплей телефона, и перечитываю сообщение, пытаясь понять каждую букву. Ищу брешь, надеюсь, что эти слова – плод моего воображения, которые сейчас перестроятся в сообщение, что я так ждал. Но нет. Все одно и то же, сколько бы я не гипнотизировал его.       Слезы катятся по лицу, оставляя соленые дорожки. Они текут вниз, по подбородку, и я ничего не могу с этим сделать. Я ловлю их пальцами, не имея возможности этому противостоять. А они все льются из меня водопадом. Эйфория, бушующая во мне еще пару часов назад, словно в мгновение ока, как песня в плейлисте, переключается с заводной на душераздирающую, которая просто есть, и тебе от нее не избавиться, потому что она, также, как предыдущая, хранит в себе твое отражение.       «Перестань мне писать» - эта строчка возвращает ко мне все, что я пытался опровергнуть. Все слова Сони, в которые я не поверил изначально, всплывают в голове. Снова, как и в прошлый раз, сказав тогда, в спортзале, что его жизнь будет лучше без таких, как я, Исак делает больно мне своими словами. Но в этот раз все происходит со знанием дела.       Нет. Этого не может быть. Он не может так поступить со мной. Вся моя чертова жизнь вращается вокруг одной оси – моего прошлого и моего диагноза. Моя точка невозвращения, мой пункт, в который ведет любая дорога, на которую бы я не ступил. Оно не отпускает, и я его никак не отпущу. А Исак сейчас просто запирает меня в подвале с гниющими трупами, которых я так упорно скрывал от чужих глаз. И вскоре я стану одним из них.       Я так хочу все исправить, но изменится ли что-то? А если я уже умер, тогда, в тот день, в бассейне? А все вокруг - побочный эффект умирания?       Я не знаю, что мной руководит, но я, на неустойчивых ногах, поднимаюсь с пола, и, захлебываясь слезами, ношусь туда-сюда по комнате. Мне так тяжело, и это становится только сильнее. Все самое отвратительное кричит внутри, и хочется сделать дыры в черепе, ворваться в психушку и попросить лоботомию или шокотерапию, пусть меня посадят на стул и обмотают проводами, пропустят через мое тело киловатты тока – что угодно, лишь бы это ушло. Да и в общем, уже все равно, какой будет исход. Потому что моя жизнь, как в песне Nas – настоящая сука.       Едва не вырывая клоки волос с головы, я, весь в слезах и соплях, захлебываясь в рыданиях, замираю у шкафа и с ненавистью смотрю на каждую составляющую моего атласа огнестрельных ранений. Любой его фрагмент – отдельная страница моей жизни, которая отражает каждый вот такой убийственный день, который хочется утопить, как топят бездомных котят. Но сегодня я туда не повешу ничего: ни один из рисунков, что валяются на полу, ни распечатанный текст сообщения. Больше этого не будет, ни за что на свете я не хочу записывать в свой импровизированный личный дневник все гадости, которые творят со мной мои звери. Если надо от них избавиться – я сделаю шаг, который так давно не решался сделать. Я уничтожу их там, где они не ожидали. Революция сначала должна произойти в уме, а потом в жизни. И в моем уме она уже происходит.       Я объявляю себе войну.       Хватит держать траур по Эвену Бек Нясхайму.       Вытерев сопли рукавом домашней кофты, я, со звериным рыком, накидываюсь на свой шкаф, пинаю его ногами, бью руками, но ничего не чувствую. Я срываю то, что там приносит больше всего боли, каждый листок рву на сотню маленьких кусочков, подбрасываю, и они разлетаются по комнате, как хлопья снега, который нам вскоре предстоит увидеть. - Вон! Идите прочь, я вас ненавижу! – кричу, срывая голос до хрипоты, и принимаюсь за следующий листок. Я беспощадно измельчаю все, что находится на моем пути, но когда мне в руки попадает распечатка фотографии Микаэля, и я зависаю на пару секунд, уставившись на нее. Я так хорошо помню день, когда была сделана фотография. Он был яркий, теплый, таких дней, как тот, в моей жизни было ничтожно мало. Этот день был настолько же прекрасен, насколько и ужасен во всем своем существе. Все, что было в тот кошмарный период моего времени, ничего, кроме страха и головной боли уже не вызывает, а монстры только этим и питаются. Они пьют мед от того, что я не могу вырвать свое прошлое из их цепких лап, потому что знают, что это – то, что их определило. Но приходит момент, когда нужно сказать «хватит». И сегодня они не будут дергать меня за веревочки, потому что я все для себя решил. Мне больно, и это так сковывает меня, что я не могу пошевелить и пальцем. От прошлого не убежать, оно – часть нашей жизни. Но нужно просто постараться жить сегодняшним днем, не оглядываясь назад, идти вперед, какие бы голоса не взывали и не заставляли бы туда возвращаться. – Хватит меня преследовать, довольно, - сквозь зубы говорю, разрывая фотографию парня, от упоминания которого кровь стынет в моих венах, и, с каждым разом призраки прошедших дней, живущие в погребе моих воспоминаний, из-за его образа, мозолящего глаза каждый день, шуршат своими жуткими платьями по полу. – Отпустите меня, я больше так не хочу! – я швыряю обрывки на пол, с грохотом ударяю о дверцу шкафа, сметая на пол все, что находилось справа, ближе к двери в комнату. - НЕНАВИЖУ! Сволочи! – подскакиваю к стене у окна, хватаю одну из гитар, на которых когда-то играл, и волна воспоминаний едва не сбивает меня с ног, но я сильнее их. В голове тонкие смуглые пальцы, перебирающие струны, темные волосы, спадающие на лоб. Парни вокруг подпевают до ужаса запетую песню Бруно Марс, и нам вместе так тепло, так весело и хорошо… И никто даже не задумывается, что в скором времени случится…Я очень хочу быть сильнее своих ублюдков. Я до боли сжимаю деревянный корпус и ударяю гитару о пол. Гриф ломается, струны с треском отрываются и загибаются, словно усы огромного зверя, щепки разлетаются во все стороны. Я пинаю обломки гитары и кричу не своим голосом, наивно надеясь, что мои звери меня услышат: - Вы меня уничтожили, уходите! Вон! Пошли все, к черту, катитесь в ад!       Сил кричать больше нет. Я не могу – во рту пересохло, там не было ни капельки со вчерашнего вечера. Но силы покидают меня не только из-за этого. Просто парень, который является для меня всем на свете, похоже, все-таки отказывается от меня. Я в полном бреду, не понимаю, что делаю, просто громлю все, что находится в комнате. Разрушаю мой собственный маленький мир, падаю на колени, доламывая куски гитары, разрываю на мелкие части все, что только попадается мне под руку. Я ненавижу себя, ненавижу все, чем живу и жил. Я не хочу быть собой. Хочу просто так же разбиться на осколки и затеряться среди этого хлама. Схватив стопку дисков с фильмами, я открываю каждую коробку и ломаю их голыми руками. Острые края режут мою кожу, и каждая вещь, к которой я прикасаюсь, становится бледно-кровавого оттенка. Вот так я живу. Везде, куда бы я ни притронулся, остается лишь боль и трагедия.       Не хочу так больше.       Я не сумасшедший.       Я не сумасшедший.       Я не сумасшедший.       Я сажусь на пол, и не могу остановить рыдания. Слезы катятся мне в рот, они никак не кончаются. Соли бы хватило на целый Тихий океан. Руки болят, в голые ступни врезались мелкие осколки, и слезы пекут, попадая в раны на ладонях. Я качаюсь вперед-назад, закрыв лицо руками, воздуха перестает хватать, я не могу восстановить дыхание, когда, среди этого шума в голове вдруг появляется знакомый теплый голос. Чужие, но такие родные, руки, хватают меня за плечи, и, среди размытого мира, я вижу маму, лицо которой перекосило от ужаса. Она садится передо мной в куртке, шарф волочится по полу, цепляя барахло, которое я разбросал. Она плачет, что-то кричит, бережно берет мое лицо в свои руки и смотрит мне в глаза, потом хватает за предплечья и разглядывает мои расцарапанные ладони. В груди так больно, и эта боль никогда не сравниться с какими-то телесными повреждениями. Мама осматривает меня, поднимает рукава моей кофты, смотрит на мои вены, и, видя их неповрежденными, она с небольшим облегчением вздыхает, а потом что-то кричит и крепко прижимает меня к себе. Я вцепляюсь в ее куртку, чувствую ее руки, успокаивающе гладящие меня по спине. Мама целует меня в макушку, она судорожно вздыхает, всхлипывая, и, чувствуя ее поддержку, я, наконец, могу полноценно вздохнуть. С каждой слезой, как и с каждым порванным листком и разгромленным предметом из моей комнаты, мне становится легче.