мы не целовались

Чонхан поправляет ворот рубашки — Чихун отслеживает это движение скорее машинально, чем осознанно, задерживает взгляд где-то в районе кадыка, проступившего под кожей, как-то совсем медленно в голове ворочается мысль: ещё две минуты назад ладонь Чихуна скользила по груди Чонхана под рубашкой, а губы касались его ключиц. Чонхан выглядит собранным, улыбается мягко и почти застенчиво. Как будто не его рука была в трусах у Чихуна совсем недавно, как будто не он говорил все эти бессмысленно-возбуждающие вещи — Чихун никогда не сможет воспроизвести их дословно, но там точно было что-то про “отсосать” и “трахать, пока он не сможет стоять на ногах”. Чонхан не выглядит, как человек, которому есть, что скрывать. На него снова надели эти очки, дурацкие круглые очки, а Чонхану всё равно идёт. Ему всё идёт, и Чихуну иногда почти тошно от того, какой Чонхан красивый, словно мальчик из сёненайной манги. Вот бы не замечать этого, вот бы Чихуну было всё равно — он часто повторяет это в голове и ненадолго у него даже получается поверить, только Чонхан снова улыбается так, что у Чихуна начинает болеть сердце. Города сжигали и за меньшее. — Ты плохо выглядишь, — говорит Чонхан, когда они снова остаются наедине. Чихун мог бы сказать, что ему снится Чонхан, что он думает о том, кто они есть и кем они никогда не станут, но вместо этого говорит, что последние дни пьёт слишком много кофе и не может заснуть до утра. Чонхан притягивает его ближе к себе, и Чихун послушно укладывает голову ему на грудь. Это странное ощущение — будто шагаешь по краю обрыва, вцепившись в надёжную верную ладонь. — Ты меня совсем не слушаешь, — бубнит Чонхан куда-то Чихуну в макушку. Его волосы совсем короткие, они мягко касаются щеки Чихуна, и на секунду он жалеет, что Чонхан их обрезал. Чонхан гладит Чихуна по шее за ухом и добавляет, даже не сделав паузы: — Я люблю тебя. Чихун бы, может, и предпочёл не слушать его, но нет — это “я люблю” звенит в ушах, и чонханово сердце под нежно-розовой рубашкой бьётся куда-то Чихуну в щеку. Чихун выдыхает — долго и устало. Чонхан не ждёт ответов — он бы спокойно мог разговаривать с самим собой. Чихуну плохо даются слова, когда он не пишет песни, словно кто-то привязывает камень к его языку, и всё кажется слишком громоздким и многозначным и— Может быть, Чихун немного боится. Теснота ванных комнат, тишина опустевших гримёрок, полумрак студии в ночь со среды на четверг — они не существуют вне их границ. И когда Чонхан подходит сзади и кладёт подбородок Чихуну на плечо, кажется, что любой может прочитать на чихуновом лице то, что у него так плохо получается выразить вслух. Чихун тянется к ладони Чонхана, коротко сжимает её в своей — это предел откровенности, на которую он готов пойти сегодня, но завтра, может быть, завтра— Чонхан переплетает их пальцы — и долгое мгновение Чихун ждёт, когда же Чонхан отпустит его руку, но этого так и не происходит. Чонхан улыбается, нежно и понимающе, он не требует ничего, хотя мог бы — Чихун бы сдался ему, потому что войны начинались и из-за меньшего. Чихун отворачивается, пряча от камер лицо и тупую искреннюю улыбку.