Шрамами

«Я целую шрамы на твоей коже. И я все еще думаю, что ты прекрасен.»

Спустя долгое время они всё же научились терпеть друг друга. Не уживаться, не ладить — именно терпеть. Почти полгода понадобилось Ацуши Накаджиме и Рюноске Акутагаве, чтобы даже минутное взаимодействие перестало оборачиваться попыткой убить друг друга. Еще больше времени ушло на избавление от словесных перепалок, больше похожих на поочередное надавливание на самые слабые места соперника с целью унизить или вызвать отвратительные воспоминания прошлого. Обязанные к сотрудничеству эсперы научились минимализировать свое общение до предела и нормально контактировать лишь во время служебных обязанностей. Так было намного проще. В основном, конечно, инициатива на полное игнорирование исходила от Акутагавы. Спустя какое-то время он абсолютно разочаровался в Человеке-Тигре, который в его глазах так и остался жалким слабаком, ловящим приходы при каждом упоминании своего никчемного приюта. Их сражения никогда не могли выявить явного победителя, а каждый раз доводить Ацуши стандартной схемой "приют - никчемность - право на жизнь" было если не скучно, то утомительно. Хотя и Накаджима не отставал, в приступе гнева иногда умудряясь задеть брюнета за самое сокровенное. В общем, молча им было гораздо комфортней друг с другом, если слово "комфорт" вообще здесь уместно. Молча они сутки ехали в поезде. Молча сели в такси и отправились до ближайшего мотеля. Молча заселились в номер. Молча растащили кровати в диаметрально противоположные углы комнат. Ацуши все еще не терял надежды найти с Рюноске общий язык. Поверить в себя он не был способен с самого детства и за девятнадцать лет так этому и не научился, зато его вера в людей всегда светила ярко и освещала ему путь. Может, это было по-детски наивно, но с Акутагавой хотелось если не подружиться, то хотя бы перестать быть для него пустым местом. Но очередная попытка заговорить на абсолютно отвлеченную тему вроде погоды за окном или предложения заняться чем-нибудь до наступления ночи либо попросту игнорировались, либо тут же пресекались очередной сухой репликой. Накаджима успел привыкнуть, но надежды никогда не терял. Ему потребовалось много времени, вечеров самоанализа и силы духа, чтобы признать, что все-таки они с Рюноске похожи. Схожая судьба, схожие проблемы, но абсолютно разный результат. Они читали друг друга как раскрытые книги, но почему-то всегда использовали это лишь с целью навредить. Неловкое молчание сопровождалось угнетающими звуками вроде гудения лампочки накаливания и свиста ветра, что прорывался через старые деревянные оконные рамы. Ацуши становится настолько некомфортно, что он уходит из номера и отправляется на поиски еды. Хуже мотеля, чем этот, вероятно, не найти во всей Японии. Страшно представить, как он выдерживал даже самую маленькую сейсмическую активность, потому что деревянные половицы с каждым шагом скрипели так пронзительно, что хотелось заткнуть уши. Обшарпанные стены и паутина в дальних углах высоких потолков. Накаджима старался припомнить, кто конкретно из их организаций заслал их именно сюда и пообещал себе в следующий раз попробовать заняться организацией места жительства самостоятельно. Данное заведение вызывало только жуть. Местный кафетерий также не вызвал доверия, но Ацуши заприметил торговый автомат с различными снэками и, обрадовавшись в первый раз за день, потянулся в карман за мелочью. По крайней мере, он спасен хотя бы от голода. В голове проскочила мысль захватить чего-нибудь и Акутагаве, но парень тут же отказался от нее — тот вряд ли примет угощение, да и вообще Рюноске не маленький, сам разберется. Вернувшись в номер, Накаджима своего напарника не застал, но это не было поводом для беспокойства. Акутагава отличался особой любовью к прогулкам по вечерним улицам вне зависимости от погоды и температуры, поэтому его исчезновение на ближайшие часа два было даже ожидаемо. Сложив свой скромный и вредный ужин на кровать, Ацуши испытал невольное желание помыть хотя бы руки, чтобы избавиться от неприятного ощущения затхлости этого мотеля, а потому отправился в ванную. Внезапно оказавшийся за дверью Рюноске перепугал парня до чертиков, но почему-то Накаджима не поспешил покинуть комнату, а как вкопанный застыл на месте. Акутагава стоял к нему спиной, раздетый по пояс, опираясь двумя руками на бортики раковины и тяжело дыша. С белых кончиков волос стекали капли воды, продолжая свой путь по плечам и спине, а затем разбиваясь об пол. На потрескавшейся белой керамике ярко выделялись красноватые разводы. Глухой сдавленный кашель только подтвердил опасения Ацуши — очередной серьезный приступ. Иногда его напарник буквально задыхался до посинения, пытаясь отхаркнуть сгустки крови, а на все попытки помочь отвечал таким злобным и одновременно замученным взглядом, что хотелось провалиться сквозь землю. Вмешиваться Накаджима не привык, да и понятия не имел, как он в такой ситуации мог бы оказаться полезным. Лучшим вариантом сейчас было бы молча закрыть дверь и оставить его одного, тем более Акутагава уже попытался повернуться к Тигру, чтобы прогнать, но вновь закашлялся и склонился над раковиной. Только ноги словно занемели. Ацуши просто растерялся и не мог сдвинуться с места. А взгляд уперся в бледную дрожащую спину, и у Накаджимы от удивления непроизвольно приоткрылся рот. Маленькие дети слишком неусидчивы и невнимательны, они быстро забывают о неинтересных мелочах и живут лишь сегодняшним днем. Будучи ребенком, он никогда не замечал, что разбитые в кровь коленки всегда заживали быстрее, чем у остальных детей. Из памяти ускользнули воспоминания о рассеченном виске, который потом зашивали санитары из приюта. На месте шва остался маленький тонкий шрам, но он исчез так же внезапно, как и появился. Буквально в следующее полнолуние. Зато Ацуши прекрасно помнил боль от потери конечности и всё ещё немного трясся, вспоминая вид своей ноги, истекающей кровью в паре метров от тела. И когда он проснулся уже в больничной палате, на месте, где должен был красоваться протез, оказалась родная, подвижная и совершенно целая нога. Ни единого шрама и рубца, словно ничего и не случалось. После своей первой терапии у Йосано, Накаджима вышел словно с обновленным телом. Многочисленные колотые раны и пулевые отверстия исчезли благодаря действительно чудесной способности врача Детективного Агентства. Примерно тогда до Ацуши и дошло — у него нет и не может быть шрамов. А сейчас он смотрел на хрупкую тощую спину Акутагавы, на двигающиеся под бледной кожей позвонки, взглядом цеплялся за каждый сантиметр худого обнаженного торса. И вполне очевидная истина вдруг отвесила парню сильную пощёчину. У Рюноске никогда не было Акико Йосано. Он не может превращаться в Тигра. Он испещрен шрамами. — Про... проваливай... — это всё, что успевает сказать брюнет, прежде чем кашель снова подступил. Вязкая струйка темной крови, смешанная со слюной, вновь окрасила раковину. Но Ацуши уже ничего не слышал вокруг себя. Широко раскрытые от шока желто-фиолетовые глаза сверлили взглядом изуродованную спину. Казалось таким очевидным, что Акутагава имеет на своем теле последствия тяжелых ранений, но лишь столкнувшись с этим лицом к лицу, начинаешь осознавать все ужасы, что ему пришлось пережить. Каждый шрам уникален. Каждый шрам — напоминание о жестокости судьбы. Каждый шрам — своя история адской боли. И Накаджиме захотелось узнать каждую из этих историй. Можно ли считать, что он воспользовался беспомощностью Рюноске, ведь когда пальцы коснулись холодной взмокшей спины, брюнет напугано вздрогнул, но продолжил бороться с новым приступом? — Уходи немедленно, Тигр, — Акутагава почти рычит сорванным голосом, избегая визуального контакта. Взгляд серых глаз все так же устремлен в пол. Ацуши не слышит, не хочет слышать, не это. Он не может подобрать слова тому, что сейчас испытывает. Не жалость, не сострадание, скорее, что-то близкое к восхищению. Завороженность. — Расскажи мне о них. На несколько мгновений они оба перестают дышать. Акутагава ничего не отвечает, но, кажется, удивлен настолько, что кашель отступает. Глотку все еще резало, в горле стоял ком, но когда теплая ладонь прикоснулась к спине, дышать стало почему-то легче. Наверное, от возмущения. На боку, ниже чем выступающие ребра, у Рюноске был уродливый, неудачно стянувшийся круглый шрам. Было похоже на странно зажившее пулевое ранение. У Ацуши руки потеют от волнения, но он осторожно, словно боясь сделать больно, дотрагивается до шершавой кожи именно в этом месте. — Начни с него. Хотелось послать Тигра куда подальше, ибо Акутагава вообще не обязан отвечать. Но стойкое ощущение, что стоит напарнику убрать руку и брюнет тут же задохнется, харкаясь собственной кровью, крепко засело в голове. Он помнил каждый свой шрам. Уродливые напоминания о собственной слабости покрывали его с ног до головы. Карта его личных неудач. — Я сам виноват, что получил его, — Рюноске напрягается всем телом, когда память подбрасывает отрывки из того несчастного случая. — Продолжай, — аккуратные поглаживания изувеченной кожи происходят как-то непроизвольно. — Дазай-сан... это его выстрел. Он был тогда еще совсем юным, а этот парень с безразличными кофейными глазами и всего на два года старше, наставил на него пистолет. Акутагава уже умел останавливать пули с помощью Расёмона, но неуверенность в собственном успехе и ужас, который внушал перебинтованный подросток, не дали собраться с мыслями. Выстрел прогремел слишком внезапно и кто бы мог подумать, что в голову Осаму придет идея использовать разрывные пули при стрельбе почти в упор. Как итог — сквозной вылет, пара задетых органов и два уродливых шрама спереди и сзади. Ему даже зашивать ничего не стали, мол, само зарастет. Акутагаве двадцать один и этот день до сих пор снится ему в кошмарах. По телу предательски бегут мурашки. Ацуши теряется, пытается прийти в себя после сказанного, но его страх - просто ничто по сравнению с тем, как сейчас потрясывает напарника. Он не знает, что ответить, поэтому просто касается следующего рубца. Еще несколько минут требуется Рюноске, чтобы унять новый приступ. Кашель сухой, глубокий, надрывной и звучит это как минимум жутко. Накаджима задумывается, возможно ли это излечить, есть ли лекарства, способные хотя бы облегчить мучения. Ему вдруг очень хочется отвезти Акутагаву на море, в лес, или в горы. Туда, где чистый воздух и спокойствие. На пояснице напарника два скрещенных рубца. Что-то, похожее на ножевое. — А этот? — Напали со спины. Мое первое задание в мафии. Ближе к середине позвоночника был растянутый небольшой круглый шрам. Складывалось впечатление, что он появился на теле Рюноске очень давно. Ацуши уже не нужно спрашивать — достаточно прикосновений, чтобы новая история боли была рассказана вслух. — Прижгли сигаретой в детстве какие-то уроды. Защищал сестру. Перед глазами образы маленькой плачущей Гин. С юных лет его сестра была и остается самой красивой девушкой, что он встречал. И, конечно, желающих посягнуть на единственное сокровище в жизни брошенного на улице никому не нужного ребенка, было множество. Акутагава был готов подвергнуться любым пыткам и унижениям, лишь бы с головы сестры не сорвался ни единый волос. По напрягающимся мышцам и срывающемуся голосу Накаджима чувствует, когда брюнету становится тяжело продолжать, и переходит к следующему шраму. Рюноске рассказывает про каждый из них кратко и не вдаваясь в подробности, лишь изредка замолкая, чтобы справиться с нахлынувшими воспоминаниями. Ацуши узнавал своего напарника шрам за шрамом. Каждый рубец, царапина, рваная борозда — кусочек пазла в мозаике жизни Акутагавы. С каждой новой историей он наконец впервые открывается Тигру, которого так старательно игнорировал месяцами. Самые сокровенные закоулки памяти они теперь делили на двоих. Наконец остается последний... последние. Три неровные белые полосы тянулись от правого плеча до левой лопатки. На фоне бледной кожи они были почти незаметны, но все равно бросались в глаза. Из всех изученных увечий, эта "композиция" была самой большой. Стоило Накаджиме дотронуться до них пальцами, медленно повторяя контур шрама, как с губ брюнета сорвался сдавленный смешок. Акутагава очень печально усмехается. — Не узнаешь свою работу? Ацуши тут же одергивает руку, словно обожженный. Его бросает в мелкую дрожь. Это он тут такой, человек-тигр, ноги себе отращивает за одно превращение, а три борозды от когтей теперь будут на теле его напарника до конца жизни. Они совсем старые, парень помнит, как расцарапал ему спину во время сражения на пароходе. — Мне... жаль... — Мне нет. Неловкое молчание вновь повисло в воздухе и начало угнетать. Рюноске в последний раз откашлялся в кулак и собрался выходить из ванной. Приступ подошел к концу и сегодня можно попробовать спокойно уснуть. — Насмотрелся на уродство? Дай пройти, Тигр, — и снова ни намека на искренность, лишь излюбленная маска безразличия и презрения. Акутагава не успел даже натянуть черную кофту, что висела на бортике ванной, потому что его внезапно обняли со спины. Он хотел было вырваться, но шрамов снова коснулись. И на этот раз не руками. Ацуши вел сухими, потрескавшимися губами вдоль каждой из трех белых полос. Его захлестывало неконтролируемое чувство обиды. Обиды за то, что это его вина. За то, что Рюноске считает это отвратительным. Легкие поцелуи сопровождались мокрыми пятнами от неожиданно выступивших горячих слез. — Не смей так говорить. Твои шрамы — прекрасны. Каждый из них это напоминание. — О чем? — О том, что ты выжил.