ЛУНА, СИРЕНЬ И РЕВОЛЬВЕР

- Дамы и господа, я собрал вас здесь, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие, - произнес Штольман раньше, чем понял, кого и что он цитирует. - К нам едет ревизор? – с улыбкой осведомился Георгий. Остальные дамы и господа - а именно, г-жа Рощина, кузина Софи, Элен, Венцеслава и г-н Ладейкин-папа – пухленький господин в очках с толстыми стеклами – дружно заулыбались. - Гораздо хуже, - возразил Штольман.- На вашего брата, Сергея Рощина, сегодня было совершено второе покушение, к счастью – неудачное. Пока он спал, кто-то подсыпал ему в молоко какое-то снадобье. Но ваш брат заподозрил неладное и пить из чашки не стал. Я отправил молоко на анализ в лабораторию, но уже сейчас почти уверен, что знаю, какой именно сильный яд был подсыпан в чашку. - Да что ж это такое! - воскликнул Георгий. - Ваш брат утверждает, что сам ничего не понимает. Я же понимаю вот что: он мирно жил, ни с кем не ссорился, и никто не желал ему смерти – и вдруг все переменилось в одночасье! Он превращается в мишень. Давайте спросим себя: что же случилось за последние дни такого, чего не было раньше? Штольман сделал паузу. - А случилось вот что: завещание. У вас ведь нет алиби, г-н Рощин, – продолжал он, обращаясь к Георгию, – мы проверяли. Ваш денщик находился на кухне с девяти до одиннадцати, и не мог знать, где вы – в своей комнате или нет. А вот мотив у вас, напротив, есть: огромное наследство. Если бы ваш брат женился раньше вас… Рощин-старший смотрел на Штольмана с изумлением; наконец выговорил тихим голосом: - Вы намекаете, что я мог… родного брата?! Да у меня никого дороже Сергея в жизни не было! Вы… как вы могли… - Эмоции к делу не пришьешь, г-н Рощин, - вздохнул Штольман. – Как частное лицо, я готов поверить вам, что вы и ваш брат – самые близкие и родные люди… но как лицо официальное, я должен исключить такую вероятность. Итак: мотив у вас есть, а вот алиби нет; и, боюсь, мне придется вас задержать до выяснения всех обстоятельств. - Ты не мог, Жорж! Ведь ты не мог! – раздался потрясенный голос матушки Рощиной. Георгий молчал, закусив губу; на лице его была озабоченность; взгляд его останавливался то на матери, то на кузине Софи, словно ища у нее поддержки… И внезапно состояние всеобщего смятения разорвал надменно-уверенный голосок Вареньки: - У него есть алиби. Я была с ним в тот вечер в его комнате. В его постели! После чего в комнате возникла уже совершенно классическая немая сцена. Первым из участников немой сцены оправился Георгий. Обращаясь к Вареньке, он пробормотал: - Вы очень великодушны, что решили спасти меня, пожертвовав своей репутацией, но поверьте… - Вы обесчестили мою дочь! – взвизгнул папенька Ладейкин. - Но этого же не было! – воскликнул Георгий. - Зачем ты отрицаешь это, милый? – заворковала Варенька. – Ты стыдишься нашей любви? - Он отрицает это просто потому, что этого не могло быть, – спокойно проговорила вдруг доселе молчавшая Софи. - Да что ты можешь знать о любви, серая ты мышь, - выкрикнула Варенька, вероятно, в пылу борьбы забыв обо всех приличиях. – Завидуй уж молча! - Послушайте, г-н Рощин, - решил вмешаться Штольман, - вы уж как-нибудь определитесь, что для вас страшнее – под венец с мадемуазель Ладейкиной или под арест по обвинению в покушении на убийство? И тут произошло неожиданное. Георгий Рощин, закрыв лицо рукой, вдруг начал совершенно неприлично хохотать – безудержно, от души; он хохотал, откинувшись на диванные подушки, как будто уже не имея сил смеяться; наконец, со стоном «Ой, не могу» он вынул платок и вытер глаза. - Дайте водички, - пробормотал он наконец, - мне бы отдышаться… Стакан с водой был подан ему рукой верной Софи. Осушив его, Георгий повернулся к Штольману и сказал спокойно и твердо: - Вы сказали, у меня есть мотив, но нет алиби? Все как раз наоборот. Мотива у меня нет, а алиби, как раз есть… только совсем другое! Вы позвольте мне выйти на минуту из комнаты? - А какая у меня гарантия, что вы не застрелитесь? – осведомился Штольман. - Вот уж чего я точно не намерен делать, - усмехнулся Рощин. – Софи? - Сейчас, - кивнула девушка и вышла из комнаты. - Сейчас, сейчас, - эхом повторил за ней Георгий. - Что это значит, Жорж? – властно потребовала ответа м-м Рощина. - Присоединяюсь к вопросу, - заметил Штольман. - А это значит, что сейчас будет большой семейный скандал, которого я так хотел избежать, - вздохнул Георгий, - но делать мне нечего. – Иди сюда, Софи, - обратился он к вошедшей в комнату девушке, и, взяв из ее руки какой-то документ, молча передал его Штольману. - Так вот оно что, - пробормотал Штольман, пробежав бумагу глазами. – Вы что же – заранее знали о завещании? - Что это?! – громовым голосом возопила м-м Рощина. - Свидетельство о браке, - спокойно отвечал Штольман, - между вашим сыном Георгием и мадам Софьей Рощиной, урожденной Калиткиной… Брак заключен за полторы недели до оглашения завещания… - Змея… змея! – потрясенно шипела м-м Рощина, - а ты… дрянной, пропащий мальчишка… я лишу тебя наследства! Запомни это! После чего в сильнейшем гневе кинулась прочь из комнаты – видимо, в спешном порядке переписывать завещание. Проводив ее взглядом, Штольман заметил ошеломленное выражение на резко побледневшем лице Варвары. - Ну - полагаю, что теперь, получив наследство от тетушки, вы и ваша супруга точно не будете голодать, - заметил Штольман. – так вы и впрямь не знали о завещании, г-н Рощин? - Да ни о чем я не знал и знать не мог, - спокойно, хотя и с некоторой досадою отвечал Георгий. – Но даже если бы и знал… откуда же мне знать, что тетушка решит уйти в мир иной именно сейчас? Просто мы с Софи с детства знали, что будем вместе, я и в мыслях никогда не имел – жениться на другой женщине… Ну, однолюб я, понимаете? Ну, а матушка моя, как вы сами видели, была иного мнения. Софи бесприданница, а матушка желала для меня выгодной партии. Но недавно я получил звание капитана и решил – хватит ждать! Жалованья моего капитанского хватит, чтобы прокормить семью. Я приехал, и через два дня мы с Софи тайно повенчались. Я собирался уехать с ней, ничего не объясняя, оставив лишь записку и избавив себя и Софи от унизительной сцены. Вы, может, сочтете это за трусость, - проговорил он, твердо глядя Штольману прямо в глаза, - но поймите… есть такие чувства, слишком хрупкие, чистые, чтобы позволять … позволять людям до них дотрагиваться… Чтобы имя моей Софи произносили со злобой… Ее имя, вы понимаете? Ну вот – мы и поженились тайно… Кто же знал, что моя женитьба, которую многие сочли бы безрассудной, принесет мне состояние и, впридачу, избавит от обвинения в покушении на убийство? Вот уж воистину, неисповедимы пути господни… А что до алиби, - Георгий усмехнулся, - да, в тот вечер с десяти часов и до самого утра я был в своей комнате вместе со своей законной женой! Надеюсь, вы не сочтете это предосудительным? - Никоим образом, - подтвердил Штольман, пытаясь скрыть улыбку. – Но, последний вопрос, если позволите… - Да? - Ваш брат сказал мне сегодня, что после оглашения завещания вы с ним о чем-то говорили, но отказался сообщить содержание беседы, заверив, что мне лучше спросить об этом у вас… - Серж умеет хранить чужие тайны, - улыбнулся Георгий, - но теперь, когда уже все тайное стало явным… Видите ли, Серж знал о моих чувствах к Софи – так же, как и то, что матушка обещала оставить меня без гроша, если я женюсь на ней. И, после оглашения завещания, великодушно предложил мне… уступить дорогу – пусть я женюсь первым, и тогда наследство отойдет мне. Он ведь не знал, что мы с Софи уже женаты. Я отвечал, что не могу взять все - было бы справедливо поделить наследство пополам, истинно по-братски. Он отвечал, что в таком случае он женится на Элен, войдет в права наследования и уступит половину мне. Я же отвечал, что тронут его великодушием, и сделал ответный реверанс, сообщив, что уже женат, но, получив наследство, половину отпишу ему. Со стороны, наверное, это выглядело весьма смешно. Мы упражнялись в великодушии, напоминая Бобчинского и Добчинского, каждый из которых пытался уступить другому право первым пройти в дверь… - Однако приятно видеть в наше время такое бескорыстие, - не без иронии заметил Штольман. - Да какое там бескорыстие – чистый эгоизм, - возразил Георгий, - по крайней мере с моей стороны. - То есть? – поднял брови Штольман. Георгий помолчал. - Г-н Штольман, спросил он, - бывали ли в вашей жизни такие минуты, когда вас предавали буквально все? Одни отворачивались, другие отшатывались в страхе… и только избранные оставались на вашей стороне. - Бывало и такое, - согласился Штольман, вспоминая некий зимний вечер и скромный номер затонской гостиницы. - Тогда вы поймете меня. Брат и Софи – больше у меня никого на свете нет. Это мне судьба однажды хорошо показала… а таких людей надо очень беречь и не оскорблять их чувства… жадностью! «Все это очень мило, - размышлял Штольман, покидая дом Рощиных, - осталось выяснить только одно: кто же стрелял, в конце то концов?»