Арфа

      Когда поутру, сквозь сон, Ким услышал далекие звуки арфы, то первой реакцией пришла уверенность, что галлюцинации все еще не отпустили. Но это ничего, Норн уверял, что действие яда скоро ослабнет, и даже не прибегая к эмпатии, Ким знал, что друг не врет — слишком напуган его состоянием.       По собственному богатому опыту Ким помнил, что когда накрывает видениями, ни в коем случае нельзя поддаваться им, иначе можно, в лучшем случае, свернуть себе шею, и в худшем — свернуть ее кому-нибудь, кто этого не заслуживает. Так что он выбрал бездействие, осторожно, стараясь не сбить повязку, повернулся на бок и принялся отрешенно созерцать дверь балкона, слушая далекий перебор струн. Арфа, ну надо же. Даже не самый плохой вариант, если вспомнить, какие чудовища порой приходят в таком состоянии.       На Фиксе редко закрывали окна, разве только в непогоду, да и тогда многие предпочитали бытовой вариант силового поля. А нынешнее утро было сухим, хоть пасмурным и ветреным, и Ким какое-то время бездумно смотрел, как белые полупрозрачные занавески до пола закручиваются и вздуваются, словно паруса или крылья какой-нибудь птицы. Почему фиксианцы предпочитают именно их? Во всех фиксианских домах, куда Норн водил Кима на чай, он видел именно такую ткань на окнах. Попытался как-то расспросить Норна и услышал длинное объяснение, из которого уяснил лишь, что пластик фиксианцы не очень жалуют, предпочитая ему натуральные материалы, а конкретно эта ткань еще и экранирует от чего-то плохого. На этом все, что Ким запомнил из того объяснения, обрывалось, но и этого ему было вполне достаточно. На Фиксе и без того существовало слишком много такого, что Ким не мог понять при всем желании, чтобы еще ломать голову над более-менее объяснимыми вещами.       Прохладный ветер ворвался в комнату, прошелся по макушке головы и Ким уже собирался натянуть одеяло на голову, когда понял, что мелодия арфы никуда не ушла, более того, изменилась и стала быстрее, напоминая переливы ручья по камням. Ким недоуменно приподнял взлохмаченную голову, прислушиваясь. Звук шел откуда-то со стороны и снизу. Так что, это не галлюцинация? Норн слушает музыку? Поразительно, никогда не замечал за другом, чтобы тот бродил в наушниках или напевал себе что-нибудь под нос.       Встать удалось далеко не сразу: рана горела и пульсировала, и казалось, размером была не меньше Юпитера. Ким поморщился, приложив ладонь к боку. Мерзкая история, и кто бы знал, что такое может случиться здесь, на Фиксе, на самой безопасной планете Содружества. Но технику не прощупаешь эмпатией, тем более в мастерской, где заказов всегда столько, что голову поднять некогда. И кто-то знал об этом, как знал и в какие часы Норна нет рядом, а значит, никто не поможет. Правда, недооценил силу общей эмпатической связи, передающей данные со скоростью гораздо выше сверхсветовой. Норн примчался еще до того, как стало совсем плохо, но несколько неприятных минут Киму пережить все же пришлось. Он зло скрипнул зубами, вспомнив, как безобидный с виду флип внезапно превратился в игольчатое чудовище, напомнившее опешившему механику древнее орудие пытки в виде шкафа, усеянного изнутри железными штырями. Не будь этот самый механик отлично тренированным бойцом, торчать бы этим шипам у него в горле или глазнице, но Ким успел извернуться, и иглы прошили только бок. И пока Норн не вытащил его, закачали в тело мощный галлюциноген, от которого весь прошлый вечер он видел тошнотворные картины, а Норн, белый как мел, не отходил от него ни на шаг, попеременно наполняя эмофон то страхом, то твердым желанием найти нападавшего и размазать его по стене до состояния кровавой каши. Ким никогда еще не видел друга в такой ярости и даже не был уверен, не привиделось ли ему это.       После долгого сна и изматывающего жара конечности двигались вяло. Кое-как, держась за стену, Ким прошелся по комнате, разминая ноги, дошел до сваленной на стуле одежды, натянул что потеплее — в окно ощутимо сквозило, и, выйдя к лестнице, начал спускаться, ориентируясь на звук. Переборы струн доносились из дальнего конца дома, где располагались кухня, библиотека и еще какие-то комнаты, в которые Ким хорошо если один раз заглянул, считая, что раз нежилые, то нечего там и делать.       На кухне витал запах любимого чая Норна, значит, друг встал совсем недавно. Машинально налив себе из кофейника любимого напитка, Ким толкнул дверь, ведущую из кухни в общий коридор, и остановился, прислушиваясь. Арфа звучала из самого конца коридора, где располагались те самые нежилые комнаты. Сгорая от любопытства, Ким протопал к двери и, приоткрыв ее, осторожно заглянул внутрь.       Это оказалась просторная комната, сразу с двумя окнами, невероятно светлая, почти без мебели. Окна, как водится, были распахнуты, и легкие занавески, поднимаясь ветром, реяли вокруг Норна, создавая иллюзию, что за его спиной распускаются большие белые крылья. А еще он играл.       Ким застыл, всерьез сомневаясь, не очередная ли это галлюцинация. Никогда раньше ни от самого Норна, ни от их общих знакомых, он не слышал, что друг умеет играть на музыкальном инструменте и вообще хоть как-то жалует музыку. Конечно, Норн слушал то, что Ким исполнял на гитаре, и с удовольствием распевал с ними в рейдах флотские песни, но это же так... традиция, не больше. А сейчас его пальцы перебирали струны фиксианской арфы с уверенностью профессионального музыканта и, сочетаясь с белой рубашкой и проклятыми занавесками-крыльями, создавали у Кима ощущение, что он смотрит на нечто потустороннее и слишком прекрасное для этого мира.       «Но ведь это неправда, — внезапно вспомнил Ким. — Я уже слышал, как он играет. Просто это было слишком давно».       Память с убийственной яркостью воскресила то, что помнить было слишком больно. Да, он уже слышал. На выпускном вечере в Академии, когда вслед за курсантской самодеятельностью концерт давали преподаватели. В кают-компаниях «Чайки» и «Эвереста», на дипломатических приемах. Слышал много раз и очень любил эту музыку. Норн перестал играть только после Медузы, и память милосердно заблокировала этот участок, заставив поверить, что ничего не было, потому что помнить и осознавать такое было слишком больно.       Музыка прекратилась, Норн поднял голову и заметил Кима.       — Я тебя разбудил? — виноватым голосом спросил он. — Извини. Просто так разнервничался вчера, что только музыка и помогла. Как ты себя чувствуешь?       Ким помотал головой, прошмыгнул в комнату и уселся прямо на пол, прислонившись спиной к мягкому пуфу и обеими руками обхватив чашку.       — Играй, — тихо попросил он. — Я в порядке.       Норн с сомнением посмотрел на него, но видимо, что-то во взгляде Кима его успокоило, и он снова положил пальцы на струны. Мелодия полилась новым витком, сплетаясь с шумом дождя, хлынувшего за окном.