Когда ты больше не эльф

      «Виктор Никифоров – надежда фигурного катания России впал в кому!», - кричал заголовок на многих газетах и журналах всего мира. Под надписью на всю оставшуюся часть листа был изображен фигурист с капельницей в руке и большим количеством проводов по всему телу. На такого болезненно бледного и беспомощного Никифорова было больно смотреть всем. Но, вот беда, сделать никто ничего не мог, так как врачи прогнозировали кому наложенную на психологически расшатанную систему. То есть Никифоров сам решает, когда выйти из комы, но он как-то не спешит это делать. Когда Юри впервые прочитал эту статью, выложенную кем-то из русских фигуристов в инстаграм, а после и, увидев ее по дороге домой в Детройте на главной странице практически всех газет в газетной лавочке, то не смог удержаться от покупки одного из журналов со слезами на глазах. Продавец сперва даже опешил от подобного проявления чувств молодого покупателя, но лезть не стал. И лишь подрагивающие пальцы, что касались фотографии мужчины на главном развороте дали какие-то смутные догадки такого состояния парня. А Юри шел домой с прижатым к груди журналом и плакал. Бесшумно, но очень горько и не замечая взглядов прохожих, что выглядели недоуменно, и настолько… им становилось жаль этого сгорбленного и неизвестного юношу, что казался таким разбитым и потерянным ребенком. Юри было слишком больно всматриваться в бледные и заострившиеся черты любимого лица. Японец слишком ярко помнил, да и видел прямо сейчас, на своих стенах, другого Виктора. Яркого и дерзкого, загадочного и такого привычного, того, кто одним взмахом кисти в далеком детстве заставил его, маленького мальчика, встать на лед и катиться. Этот образ заставлял Юри двигаться дальше, выше, все ближе к своей мечте и идеалу, имя которого сейчас бьет в глаза большими черными буквами. Юри было очень больно. Больно. Больно. Больно. Так больно, что он всю ночь прорыдал, сгибаясь в беззвучных криках и тихом скулеже.       Но учебу никто не отменял. Прошлой ночью он решил, что все силы вложит в учебу, дабы экстерном закончить, а после пойти в мед. И вот он не выспавшийся, заплаканный и опухший пошел в деканат узнавать подробности. И, о, какая неудача. Выяснилось, что на его специальности лингвиста нельзя заканчивать экстерном – Юри уже было расстроился, как ему сообщили о возможности перевода после экзаменов и их высоких результатов. Сперва он не поверил такой удаче. Потом, когда декан еще и назвал город учебного заведения, то посчитал это все за грубую и обидную шутку. Ну не может складываться все так идеально. Ну, никак не может сложиться так, что через полгода он будет обучаться вблизи больницы больного Никифорова. Не может такого быть, чтобы через год, на практике, он сможет встретить его самого, а после и устроиться там, работать. Нет. Такого не может быть. Все слишком гладко и идеально. Юри не веря, и с каплей надежды смотрит на декана. Который, не подозревая о мыслях юноши, повторяет все с самого начала и спрашивает, а надо ли оформлять перевод, или Юри нужно время на подумать. Юри яростно машет головой и просит начать оформление.       Через час Юри сидит в библиотеке за компьютером. Он просматривает сайт своего будущего учебного заведения. А то, что он будет там обучаться, даже не обсуждается – он вложит все, абсолютно все свои силы. Переведется. Продолжит усердную учебу и станет прекрасным медбратом. Медбратом-сиделкой Никифорова. Никифоров. Виктор. Витя… Боже, как же болит сердце при мысли о нем. Юри все вновь прокручивает в голове фотографии из новостей, газет и социальных сетей. Такой ощущение, словно она взорвется, как гелиевый шарик, осядет на землю и больше никогда не взлетит. Но вместо разорванной головы случаются слезы. Проклятые слезы, что мешают смотреть на монитор и читать про какие-то конкурсы первых курсов. Слезы мешают ему смотреть на яркие и веселые лица студентов с мероприятия. Такие счастливые, что Юри хочется выть белугой. Почему Виктор сейчас не может улыбаться также ярко?! Почему эта участь постигла именно этого талантливого и любимого всеми человека? За что так с ним? Однако, ответов никто не дает, а время все идет. Поэтому Юри стирает слезы, протирает от влажности очки и пьет воду из бутылки, а потом снова вчитывается в новостные строки сайта медицинского университета. Юри было всего девятнадцать, когда он решил перевестись с лингвистики в медицинский. Ему будет двадцать, когда он будет познавать профессию медбрата. Ему было девятнадцать, когда он получил по морде первый раз в жизни. В тот же день Юри решил рассказать тренеру Челестино и Пхичиту, что он покидает спорт и этот город этим летом. Сперва вечно веселый и улыбчивый романтик Пхичит пытался перевести все в шутку, но лицо Юри. Безжизненное, опухшее и с глазами-щелочками, что смотрели на него с какой-то скорбью и иронией, а потом и медленно качающаяся голова в знак отрицания, сделали улыбку тайца похожей на тонкую и напряженную нить. Пхичит знал, что Юри сильный, знал, что он стеснительный и очень милый, когда смеется, он знал Юри. Долго знал. И прямо сейчас просто не понимал – зачем он так делает. Пхичит тряс его во все стороны, он тряс его и кричал, умолял и молил передумать, даже когда они упали. Незаметно для себя, Пхичит перешел на родной язык – громкий и яркий, нежели английский. Но и после этих встрясок Юри снова покачал головой и лишь тихо прошептал: «Прости» - это и было последней каплей. Пхичит впервые поднял руку на кого-то, ведь обычно…было обычно. Он ударил всего один раз. Удар пришелся по скуле и сбил очки с лица на пол. Потом он встал и пошел, не оборачиваясь к выходу. А Челестино и не пытался что-либо предпринять – он догадывался о таком исходе, как только прочитал утреннюю газету с Никифоровым на главном развороте.       - Надеюсь, у тебя все получится, - сказал он напоследок Юри, а тот лишь кивнул. Тренер понял, что сейчас Юри горит на своей решимости и упорстве, а также желании, которое идет от сердца. Теперь он спокоен. Не совсем, правда, но часть его существа спокойна. А Виктору было двадцать один, когда он неудачно близко к бортикам прыгнул. А ведь он только собирался пойти в парикмахерскую после тренировки для стрижки своих косм, которые он любовно называл – эльфийская грива. И оставался всего лишь день, когда ему исполнилось бы двадцать два. И как удачно же он упал, думалось ему в последние мгновенья, его не будут кликать стариком и не надо будет опять вспоминать про своего соулмейта. Соулмейт.       «Виктор, а вы верите в свою родственную душу?», - спросили у него как-то на интервью. Фигурист же обворожительно улыбнулся и сказал, что ему все равно кто он – его соулмейт, ведь он верит в него и ждет. Однако на правой руке так и не появилось даже намека на начало метки или татуировки, как это телесное явление называют некоторые. Оно так и не появилось. Этого чертового кольца нет у него на безымянном пальце уже двадцать один год! И, все же, какая ирония. Все у родственных душ начинается с неизвестности, на что указывает их начало метки – безымянный палец. Пальчик без имени. Три раза «ха». Однако, Никифоров часто думал об этом в свой день рождения. Этот палец, который никто не удосужился даже хоть как-то нормально назвать - и есть начало всего. Метки. Скорой встречи. Соулмейта и... брака с ним. Господи! Как же эти мысли уже достали, - думал Виктор далеко не первый год. Но вот настал момент судьбы. Злой проказницы, что так любила Виктора - так он сам думал, до сего момента. Неожиданно и она решила отвернуться от него, и Виктору ничего не остается, как принять все это с привычной уже улыбкой и полуприкрытыми глазами. Он и принял все это. Да так близко, что впал в кому.       Находясь в своем сне, он даже и не понимал, что это сон, кома. Просто плод его воспаленного мозга, ведь все было настолько реалистично и правдоподобно, что подозрений просто не возникло. Вот он упал, хорошенько приложившись боком и головой о лед. Были прекрасно слышны крики-маты Якова и охи-вздохи других фигуристов. Он чувствовал боль и холод льда. Он все это ч у в с т в о в а л. И вот его подняли, потащили к запыхавшемуся медику, что постоянно дежурил рядом и включал в себя всевозможный сперктор врачей. Виктор, силясь перебороть головокружение с белыми мушками, смог кратко и по делу дать знать о своем состоянии врачу. Тот все выслушал, попутно роясь в своем чемоданчике, а после и заставил Виктора лечь на скамейку и выпить некоторые таблеточки. Врач выполнил свой минимум и максимум задач до приезда неотложки, и с толикой беспокойства старался не маячить перед пострадавшим.       Неотложка приехала и забрала фигуриста вместе с тренером в больницу на более глубокий и тотальный осмотр. И, конечно же, первым был рентгенолог. Сделали снимок, подождали минут пять, а после и к терапевту. Врач дал направления на анализ крови, мочи, и каких-то еще, но Виктору было так плохо, что запоминать эти вечные походы по кабинетам он перестал с рентгенолога. Было ощущение, как бы смешно это не казалось, токсикоза при беременности. Помнится, он видел свою маму и искренне ей сочувствовал в этот период. Младшенький Никифоров совсем житья не давал мамочке в первые месяцы: постоянная охота покушать, а потом бег до унитаза, еще добавились сонливость и головокружения. Он улыбался, когда вспоминал это, но, вот незадача, даже легкая улыбка спровоцировала укол боли.       Виктор дома. У себя в квартире и рядом вьется его пудель. Врачи отпустили его домой, но ближайшую неделю-две ему запрещалось вставать на лед. Хотя врачи не были столь категоричны - они не запрещали ему встать на лед и просто покататься, размяться, так сказать. Но вот тренер намного лучше и дольше знал Витю. Поэтому такой и результат - каток под запретом. И Виктор уже дома третий день мается бездельем и простой фигней. Вот нечего делать совсем, а гулять, убираться и просто быть полезным обществу не охота. И единственным его развлечением был Маккачин, бесполезный телевизионный ящик и сон. О, да. Последнее Виктор почему-то стал страстно любить. Во сне он позволял себе фантазировать, но в пределах разумного: ну гуляет он там под луной и средь просторных полей, или нежиться на солнечном песочке. Простые и несколько... ну, простые фантазии. Но было главное правило для его снов. Никаких соулмейтов. Нет-нет, ему нельзя. Хватило этого сонного утешения и абстрактной фигуры, что нежно целовало его и шептало имя, когда в душе еще теплилась надежда и было лет 17-18. Ему хватило той бочки бездонной разочарования и тоски, что он испытывал после этих снов-фантазий. Все. Забыли и прошли.       Однако, во время очередного лежания на песочке, он почувствовал нежные и трепетные руки, пальчики, что невесомо убирали его челку с глаз. А тело этих пальчиков стало мягкой и приятной тенью от солнечных лучей. Виктор как-то грустно улыбнулся, и хотел было уже попытаться проснуться, но эти пальчики стали водить по его скуле вблизи уха. Нежно-нежно. Трепетно и любяще, что сердце пропустило невольный удар и забилось быстрее. И Никифоров плюнул на все с высоты неба - боль будет потом, а сейчас он хочет насладиться этими прикосновениями. И фигурист касается этих рук в ответ, целует раскрытую ладонь и каждый пальчик, ластиться к ней. А потом наступает пробуждение и осознание прошедших недель. Эти прекрасные сны были хорошей передышкой с ведром боли, но им он говорит спасибо, ибо без них он бы загнулся от скуки.       Пошла череда тренировок, а затем и выступлений. Были моменты с небольшой практикой тренирства над маленьким Юркой и другими детками. Вклинивались в его размеренную жизнь и сон со соулмейтом, но это было так редко, что Виктор стал помечать дни его прихода в свой сон. И получалось, что он приходил два раза в неделю. И каждый раз фигурист посмеивался над собой, записывая очередной день прихода своей душеньки к нему.       Виктор спал. Виктор в коме уже второй год, а Юри уже на втором курсе медицинского. Он столько всего узнал про человека в различных аспектах и многом другом, что непосредственно вытекало со значком "мед". Было трудно на первых парах - он и не спорит. Было плохо и тяжело на душе - опять-таки Юри не отрицал. А так же было чертовски прекрасно и радостно, когда он, минуя все те моменты, где он слезно упрашивал и просил о замене в бригадах, а после и, когда он с яростной борьбой отбивал больницу Виктора и его отделение, но, наконец-то, он увидел его. Его. Прекрасного эльфа с платиновыми волосами и озорной улыбкой - Виктора Никифорова. Кожа лица бледная и кажется серой, впалые скулы и просто неимоверные картофельные мешки под глазами, и самое главное - короткий ежик светлых волос. Ну конечно. Юри, как медик, знает, что человеку в коме ни за что не оставят волосы такой длины, что была у Никифорова, но червячок надежды все же елозил по его мозгам. Но волос нет. И теперь Виктор не эльф, а просто красивый человек. Никто не будет ухаживать за волосами пациента в коме - это слишком муторно и излишне. Вот выйдет из комы, и вновь будет отращивать. Но на тот момент Юри было глубоко плевать на волосы, худобу, синяки и серость - он его видит и может дотронуться. Практически невесомо сперва до острого запястья и длинных пальцев, потом до плеча с ключицами. И напоследок он с замиранием сердца и бездыханно провел по заостренной скуле. После чего подавил в себе это всплеск эмоций и стал выполнять свою практическую работу по уходу за больным.       Обычно практика по той или иной дисциплине идет, как минимум, неделю. Студентам дается задача, план и дневник, в котором главные врачи будут оставлять свои отзывы и замечания. Там же будут выводиться часы пропусков и оценки. Естественно, у Юри были положительные отзывы и высокие оценки - он старался в несколько раз больше остальных, ведь стоило только подумать о Викторе, что сейчас лежит в палате в одной с ним больницы и на одном этаже, то сил прибавлялось немереное количество.       - Юри, - позвал его тихий и спокойный голос главврача, когда он заполнял очередную ведомость, - прервись на секундочку, и пойдем за мной.       Японец без пререканий встал и, прибрав бумаги, двинулся за неспешно идущим врачом. В голове он лихорадочно стал вспоминать, что мог натворить, но, сколько бы он себя не мучал ничего не вспоминается. За своими пациентами он следит и ухаживает исправно, вот и документацию доделывал. Ну не за что придраться же, верно? Верно. Юри уверен в себе, поэтому поубеждав себе еще с десяток раз, он смог со спокойным и собранным лицом сеть напротив главы. Последний же сейчас находился за его спиной и гремел кружками.       - Юри, тебе чай зеленый?       - Да, - приосаниваясь, ответил он.       - Сахар? - Все тем же будничным тоном спрашивал врач.       - Две ложки, пожалуйста.       - Хорошо, - и вот спустя минуту они сидят с дымящимися чашками в руках. Друг напротив друга. - Юри, знаешь, мне очень нравиться, как ты работаешь с пациентами. Ненавязчиво так, но уверенно. За тобой наблюдаешь и думаешь, как красиво это выглядит. Да и в дневнике отзывы с оценками у тебя хорошие, да и присмотрелся я к тебе. В общем, предлагаю тебе работать у нас, но. Так как ты все еще учишься, то на полставки. Как тебе такая идея? - да он еще и спрашивает? Конечно же, Юри согласен! Да, О, Госпади, он безумно счастлив. Счастлив до слез и спазмов в легких. Теперь он сможет быть к Виктору еще ближе. Он сможет видеть его, ухаживать за ним и постепенно заливать потоками слез свой внутренний огонь, что так и готов разгореться с каждым разом все сильнее.       - Тогда, я думаю, тебе будет удобно в ночную смену? - продолжил вещать главный, а Юри просто совсем соглашался, счастливо улыбаясь, - Ну, молодой человек, буду рад видеть тебя в больнице завтра вечером и через два дня.       У Юри начало метки - безымянное колечко - появилось полгода назад. По словам одногруппников, оно появилось раньше, но Юри просто не замечал его до тех пор, пока они не стали проходить хирургию и способы одевания перчаток для операций. И вот буквально вчера у Юри на руке, правой руке, метка стала расти. И не просто расти, а очень стремительно она окутала его руку до локтя за какие-то три часа практики в больнице и палате Виктора. Что-то упрямо начало вертеться в его голове, ведь он - не дурак, и способен сопоставлять факты. Однако отрезвляющие пинки реальности заставляли его прекратить думать о всяком бреде, что схож с мечтами. Но метка была против реальности, что очень ярко демонстрировала это легким пощипыванием и ростом рисунка, когда Кацуки решил обтереть и сменить капельницу фигуристу.

Странные у судьбы приколы, однако же. Метка соулмейтов очень интересная и по своей натуре романтичная. Как говорят ученные - "Метка на нашем теле есть с момента нашего рождения, просто она обесцвечена. И у всех она на подобии дерева, что, окутывая наше тело, начинает проявляться с листочка, который окружает безымянный палец. Со временем проявляется и веточки с листиками, потом и ствол с корнем. Но последние узоры - корень и ствол - проявляются лишь рядом с родственной душой, которая про тебя знает, и находятся рядом".       Юри снова пришел дежурить в ночь. Следуя привычному плану, он стал набирать из шкафов пакетики с глюкозой и другими веществами, которые будут вливаться в пациентов через капельницу, после эти капельницы вводить каждому человеку в каждой палате на его этаже. Благо палат было немного, всего пятнадцать. И людей было тоже пятнадцать. Поставив всем по капельнице, а кому-то и две, он перешел к бумажкам, что оставила ему предыдущая смена, и решил поскорее закончить с ними, а после пойти дальше по пациентам. Надо во второй и десятой сменить лотки и полить цветы, в восьмой нужно обтереть и побрить, а вот в тринадцатой нужно будет остаться на всю ночь для разговоров.       В тринадцатой палате, как можно догадаться, был Виктор Никифоров, и Юри относился к нему так же, как и ко всем своим пациентам, он его никак не выделял. Нет, конечно. Боже упаси! Ну, может только самую чуточку. Юри просто оставался у Никифорова на всю ночь для разговора-монолога и легких поглаживаний очень исхудавшего тела.       "Э-э-эх, что поделать", - вздыхал Юри каждый раз, когда за окном начинало светать, - "Пора идти", - говорил он, и постоянно задерживался еще минут на десять. А потом, когда уже точно решил уходить, подходил к койке и, погладив острую скулу, склонялся поцеловать ее/лоб/нос/руку.       - Виктор, я жду тебя. Здесь. - говорил он и нехотя уходил. А что ему еще оставалось делать? И так эти "встречи" высасывали все крупицы внутренней силы японца. Сколько бы он себе не говорил, что сильный и не такое переживали. Сколько бы он не думал о том, что все зашло чуть дальше, чем слишком далеко и пора бы прекратить строить из себя героя, но... Сколько бы он себя не упрашивал, не пытался заставить - просто не мог бросить все это дело, а так же бесконечные мысли. Это был целый поток мыслей, что так норовил захлестнуть его целиком и полностью. Однако, нашелся один способ, точнее человек, что в одночасье смог вытащить Юри за шкирку из этого потока.       Это случилось одним будним серым и дождливым воскресным днем ноября. Последний месяц осени решил порадовать городок последнем дождем, что вскоре станет снегом. Таким белым и пушистым, словно пух или платиновые волосы Виктора, что Юри на данный момент расчесывал и коротко подстригал. Далее надо умыть, обтереть и побрить кумира, - составлял план дальнейших действий про себя Юри. И он уже справился ровно с половиной списка, когда дверь открыла одна из его коллег, что по обыкновению стояла на ресепшене и по желанию гостей могла их проводить. Коротко кивнув друг другу в знак приветствия, девушка в красной хирургичке ушла, закрывая дверь. Но после нее в палате помимо пациента и младшего медперсонала были еще два человека. Двое молодых людей, что стоя рядом были так контрастны. Хрупкий и тонкий светлый юноша, в котором Кацуки узнал "Русскую фею", Юрия Плисецкого. И темноволосый статный юноша с пронзительны, и слегка тяжелым взглядом. Если японцу не изменяет память на имена, то это должен быть Отабек Алтын, казах, вроде бы.       Пара стояла молча минут десять, давая этим медбрату закончить свои обязанности. Больничная рубашка, новая, надета и застегнута, одеяло прикрывает бессознательное тело до груди. В катетер на руке вставляют капельницу, и тело постепенно стали окутывать проводки, на лице маска. И вот под мерный писк приборов Юри собирает свои вещи в небольшой чемоданчик, разворачивается к гостям, что так и не сдвинулись с места.       - Добрый день, - начинает Юри.       - Как он? - спрашивает русский без приветствия. Японцу кажется, словно взгляд юноши стал рентгеном и одновременно детектором лжи. А такое сочетание не очень приятно ощущать ментально. Но Юри сильный и преподаватель по медицинской этике довольно хорош, поэтому спокойным, нейтральным голосом сообщает гостям о состоянии своего пациента, но где-то на середине его перебивает цыканье. Раздраженное такое.       - Я не просил тебя отвечать мне зачет на тему: " Как заставить гостей пациента понять, что им пора сваливать", - Плисецкий говорил с явной злостью и раздражительностью, а также он медленно приближался к Кацуки. - Я просил тебя, как человека, сказать мне, что с Виктором.       - Кома с психологическими осложнениями, - маска не дрогнула, но душа заревела. Фея бьет по больному.       - И что дальше? - начинает наступать Юрий.       - Юр, - хотел было вмешаться и несколько утихомирить Отабек, но на него шикнули.       - Дальше, - произнес Юрий. И Кацуки устало вздыхая, садится на стул рядом с кроватью Виктора. Медленное движение глаз в сторону пациента и обратный поворот на гостей, что тоже решили усесться.       - Образы, созданные сотрясенным мозгом, возможная идеальная реальность не отпускает Виктора Никифорова из состояния комы. Вот что значит кома с наложением на психику. И мой пациент не выйдет из данного состояния, пока не поймет, что живет в иллюзии и не попытается выбраться из нее. Либо, зная про данную реальность, а именно...       - Короче, - перебил Плисецкий, и Юри вновь вздохнув, облокотился о спинку и, глядя в потолок, сказал:       - Пока Виктор сам не захочет выбраться оттуда, кома будет продолжаться.       - А как можно вывести его из этого состояния из этой реальности? Есть такой способ? - Спрашивал Отабек. Юри уставился на него в упор. Этот вопрос он не раз задавал и преподавателям, и главврачу, но ответ был один:       - Все в руках Виктора. Только его желание может прервать кому, - процитировал медбрат слова знающих.       - Ясно, - тихо сказал больше для себя, чем для кого-то Отабек.       - Что ясно?! - не выдержал Юрий. - Он меня уже бесит! Сколько можно сидеть в своей скорлупе? Да мне насрать на его комплексы и проблемы с высокой колокольни. Сколько уже можно, Виктор?! Хватит страдать фигней! - О. Как орал и возмущался Плисецкий, как он только не выплескивал всю свою злость, раздражительность обиду и грусть. Он увлекся. Очень сильно. Он хотел уже подлететь к спящему в летаргическом сне и избить его, но сильные руки казаха вовремя остановили Юру. Он повырывался, порычал и поорал, но после зарыдал. Так истошно и жалобно, что Юри казалось, будто это он сам сейчас ревет. Так и было. Два Юрия сидели друг напротив друга, на полу, и ревели об одном человеке. Но вот одного из них старались успокоить и поддержать сильные и любящие руки, крепкие объятья, шепот на ухо и мерные укачивания родственной души. У второго же за спиной была лишь койка с бессознательным телом его соулмейта.       Юри не помнит, когда окончательно удостоверился и принял тот факт, что Виктор Никифоров - звезда мирового фигурного катания - его соулмейт, его душа. Он просто принял это. Охотно и бесповоротно, как принимают факт из мировой истории, к примеру. Но сейчас его душа спит и видит идеальный сон. Сон, что может, а наверное и делает, Виктора счастливым. Но, Господи, Юри так больно, что просто не описать. Юри. Юри Кацуки - простой, среднестатистический японец, медбрат, одинокий и печальный человек, что разрывает остатки частей своей души для второй половины, то спит и видит, наверное, не его вовсе. Это больно. Очень.       Юри больше не может смотреть на рыданья русского и успокающего его казаха, во-первых, это некультурно, во-вторых, ему просто завидно, что опять-таки не красиво. Он поворачивает голову в сторону койки Виктора, и медленное осознание начинает затапливать его бедный мозг. Да как он посмел так расклеиваться и неподобающе вести себя перед гостями его пациента и своим соулмейтом?! Непростительно вот так распускать нюни, когда сам себе дал клятву быть сильным и крепким!

"Я отдам все, абсолютно все, дабы ты смог еще раз встать на лед и просто увидеть солнце".       - Прошу Вас, - дрожащий голос все еще остался, черт, - не надо лить слезы здесь, это может сказаться на эмоциональном фоне, после чего Виктор может опуститься на еще более глубокий уровень подсознания. - Хорошо, голос чуть выровнялся и стал более уверенным, но вот гневный и ужасно злой взгляд Юрия убивал все зачатки уверенности. Русский уже приготовился орать на Юри - это было заметно по мимике и открывшемуся рту - но тут пришло неожиданное спасение в лице сменщицы.       - Юри? Ты здесь, - тихо и спокойно, даже сонно, проговорила она и открыла дверь, - я пришла сменить тебя до ночной смены.       - Да, спасибо, - облегченно ответил парень, и, подбирая чемоданчик, поспешил уйти. Сегодня пары с двенадцати, так что он еще успеет домой, прекрасно. - Это посетители Виктора Никифорова.       - Я поняла уж. Ну, ладно пусть пока побудут здесь. - Сказала она Юри, а после уже обратилась к самим гостям, - Посетители, у вас осталось еще двадцать минут, потом утренние процедуры. Я приду за вами, а пока оставлю.       - Спасибо, мы поняли, - ответил за двоих Алтын. ***       Юри все-таки успел зайти домой и даже в кафе на завтрак, после которого пришлось бежать на пары. Слишком уютно и тепло в сравнении с улицей было в том кафе, так хорошо было, что невольно вспомнились дом и источники. Но такие теплые мысли были прерваны пиликаньем телефона. Вот же гребанная беседа. И так затуманенный мозг после ночной смены ничего не соображал, а после холодной улицы и с теплым чаем в руках так и совсем отрубился. Совершенно отключился и проявлял действительность, как через плену тумана. Поэтому он громко закричал, когда в беседе практически все однокурсники писали и письменно кричали на него, так как сегодня был первый день теории по педиатрии.        Женщина, что вела педиатрию, была преклонного не только возраста, но и положения: преподавала она очень весело и интересно, но и спрашивала тоже, соответствующе - страшно и много. Перед ней было не зазорно преклоняться, потому что она действительно давала знания, и всех своих студентов считала своими детьми, которые пойдут лечить других детей. Со смехом она говорила это, но вот разносы она тоже любила делать. Особенно пострадавшим, коим и был Юри на данный момент.       Было ощущение, что он забыл о существовании транспорта - бежать-бежать-бежать - вот что было в его мыслях. Парень бежал, как опаздывающий студент - и никак иначе. Наверное, поэтому люди расступались, сами того не осознавая, перед ним. Бежит он, бежит, а тут на пути что-то черное. Резко так остановилось, что чуть не случилась авария, но японец, помня свое спортивное прошлое, сумел увернуться, очень элегантно увернуться. Прям как Минако-сенсей учила - с поднятым к верху носочком.       - Медбрат, да? - ох, а это ведь... - Мы вчера виделись в палате Виктора Никифорова. Тебе куда?       - В универ, он здесь один, - на автомате как-то прозвучало у Юри. И опять, как на автомате, он ловит шлем, усаживается сзади казаха и едет не задумываясь: а знает ли водитель, где универ, как до него добраться, и как вообще в этом городе надо ехать. Ну, нет этих мыслей, хоть ты тресни.       "Хоть бы успеть и не получить парашу", - вот мысля, что не давала проходу другим переживаниям на данный момент. Мелькнула знакомая вывеска ВУЗа, и Юри уже хотел спрыгнуть с сиденья все еще едущего мотоцикла, как здравый рассудок очень громко проорал ртом казаха. Поэтому, ерзая на пятой точке, японец ждал остановки.       - Все, слезай, - вот кому он это говорит? Кацуки ведь уже мчится к третьему корпусу - только пятки и сверкают. - До встречи, - и поехал Отабек дальше, а точнее в изначальный пункт.       - Юра будет зол, - бубнит он на светофоре, - очень зол. - Ну кто же знал, что попытка сократить в незнакомом городе приведет к встрече с японцем? Правильно - никто.       - Какого черта ты так долго? - прошипел сквозь зубы, словно шипел, русский парнишка, выпивая уже четвертый чай.       - Прости Юра, так получилось, - с тихим стоном опустился Отабек напротив.       - И что же случилось? Хотя, нет, не отвечай. Все равно. - Ну вот. Он начинает дуться, а эт плохо.       - Юр.       - ...       - Юра.       - ...       - Юрочка, - казах нежно касается руки, приподнимает ее, а после, запечатляет легкий поцелуй, переплетает пальцы, - Юрочка, прости, что опоздал. Я не хотел.       - Бека... - на выдохе произносит Плисецкий, и ответно переплетает пальцы.       - Прости, пожалуйста. Не надо волноваться, Юр, тебе нельзя.       - Да знаю я! - прикрикнул фей, но потом бурча или бубня, в общем, говоря под нос. - Не давай поводов тогда, дурак. - И Отабек смеясь вновь целует ладошку.       - Не буду. ***       - Ну, что, молодой человек? Вы все-таки опоздали? - да, это был Препод по педиатрии. Правда разговор этот шел в коридоре, а у Юри в руках помимо своего портфеля была еще большая сумка с плакатами и тремя муляжами младенцев.       - Да, простите, просто чуть не уснул в кафе за завтраком. - Только Юри Кацуки мог только переступить порог универа, как сразу же найдется вагон и маленькая тележка сюрпризов. И не всегда приятных. Парень пробежал через турникеты, попутно надевая халат, а тут, как назло, боковое зрение улавливает ну просто черепаший шаг. Он поворачивает голову и видит Преподавателя по педиатрии, что волочит на себе эту огромную сумку. Юри ведь джентльмен, мать его, поэтому он подошел к ней, поприветствовал и настойчиво отобрал сумку. А сейчас и происходит этот допрос.       - Вот как. Ясно. - И все. Больше слов не было проронено, а японец внутренне уже очень ярко представлял свою смерть и размашистую подпись с двойкой в зачетной книжке. Но красно-черные мысли были прерваны дверью нужной 89 аудитории, которая так смачно встретилась с головушкой студента. а потом был звон, гул с криками, а после и обморок. Весело в общем. ***       - НИКИФОРОВ, МАТЬ ЕГО, ТЫ ПРИЗЕМЛИШЬ СЕГОДНЯ ХОТЬ ОДИН ПРЫЖОК?! - Витя сегодня был явно не в форме. Эти и еще три тысячи культурный и не очень слов сыпались на него от очень разъяренного тренера. И кто же виноват в таком состоянии фигуриста? Правильно - соулмейт, который решил перейти из раздела снов мечтаний в прекрасно-жестокую реальность.       - Яков, - страдальчески простонал он в потолок. - Я его встретил.       - Кого? - тренер аж умерил свои децибелы.       - Его. Того самого, - восторженно пропел Витя.       - Да быть того не может, - вмешался в их приватный разговор Гоша.       - И? Какой он? - плюс один в лице Юры.       - Не знаю, - провыл Витя и стал кататься по льду, как сосиска на вертеле.       - Это как?       - Просто я идиот и слепое нечто, - Витя прекратил быть сосиской и встал на коньки.       - Ну, это мы всегда знали, а что было-то? Как ты понял, что он рядом?       - Я просто шел сюда. Все было как обычно: Нива в своем русле, дорога со своими ухабами и так далее. Но вот одно было странно. У меня жутко чесался палец. Я уж было подумал про укус, как поднес его к глазам и увидел долгожданное начало метки. КОЛЬЦО. И в голове стали мысли скакать. Ведь просто так оно не появится, да и мехенди я не увлекаюсь. Ответ один...       - Душа была где-то рядом, - прошептал Гоша.       - Именно. Вот я и стал крутить головой, но никто так больше не делал, что наталкивает на мысли.       - И это, какие же?       - Моя душа тоже идиот и тормознутый валенок, не в обиду ей, конечно же. Просто это тоже кое что доказывает.       - Ну?       - Мы просто идеально подходим друг другу и у нас много общего, - припечатал со счастливой миной Витя под конец.       - Вот уж спасибо, - цыкнул Юра. - Два Виктора в одной маленькой России - слишком.       - Вообще-то мое имя является очень распространённым...       - Да отстань ты. Не все они, как ты, - сказал это Юра, и укатил. А оставшиеся еще немного поговорили на эту и несколько других тем и тоже разошлись/разъехались. Виктор же решил, что на сегодня падений хватит и можно идти домой, а перед этим он где-то с часок побудет на той площади, что стала для его девственного пальца роковой. Виктор сидит на этой площади больше выше оговоренного лимита - часа. Он здесь сидит и чего-то ждет два часа. И, конечно, он понимал, что два хороших известия в один день это будет слишком, но хочется же. Ну, сможет он подождать свою душеньку двадцать один год, сможет и еще недельку-две и не более, так как не честно это. Сперва заставить колечко на пальце появиться, а потом слинять по-тихому. Нечестно это и обидно. И так заняли его эти не совсем радостные, но и не совсем печальные мысли, как рука опять начала чесаться, а перед глазами появились кеды с обычной белой шнуровкой. Виктор резко поднял голову наверх и встретился там с самым милым, прекрасным и просто родным лицом, что куталось в легкий шарфик и улыбалось. Виктор улыбнулся в ответ, встал, принял стаканчик горячего кофе из рук юноши и, приблизившись еще сильнее, обнял. Юноша пискнул как-то ну уж очень смешно и мило, что улыбка на лице фигуриста расплылась еще сильнее. Душенька спустя мгновение обняло его в ответ и тихо рассмеялось что-то там лапоча на каком-то языке. Прекрасно. Душенька Вити еще и не русская - прям как по заказу подобрали.       - English? - спросил Витя, немного отстраняясь и беря своё за руку.       - English, - тихо рассмеялся он в ответ и, переплетая пальцы, пошел рядом. Гуляли они не то чтобы очень долго, но когда большой палец ноги на пару с мизинцем решили стать мороженным, то, как оказалось, два спортсмена пошли греться. К Виктору домой. Уже там они продолжили разговаривать о своих жизнях, о некоторых мелочах, обо всем на свете. Как же это было здорово, тепло и приятно сидеть в гостиной на диване в обнимочку и поглаживать довольного жизнью Маккачина. А когда душенька, залипая во время монолога Вити, поглаживала его руку или коленку, то у последнего сердце заходилось просто неимоверно. Потом следовали робкие и не очень поцелуи, но до постели дело не дошло - рано еще, успеется.       - Ну, как говорится, хорошего понемногу? - шептало чудо в руках фигуриста.       - Как бы это ни было печально, но да, - вздыхал он в ответ, и аккуратно вставая. – Я тебя провожу.       - Хорошо. Еще и узнаешь, где я остановился, - надевая куртку с шарфом проговорил в прохожей он. - Ну и это тоже,- улыбался Витя. Все, они нашли друг друга. И теперь они вместе и ни за что не посмеют потерять друг друга. Поэтому можно не торопиться, а идти в отношениях плавно и со вкусом. Они вместе уже месяцев пять, один из которых характеризуется совместной жизнью. Виктор счастлив, правда. У кого не спроси - все ответят также. Но в последнее время, что-то шепчет Виктору, настойчиво так шепчет, но не понятно, что именно. Слов не разобрать, только просяще-приказную интонацию. Возможно, из-за этого практически постоянного шепота ему кажется, что чего-то стало не хватать. Хотя вот она душенька его стоит и что-то творит у плиты, пудель счастливо тявкает время от времени, а за окном прекрасный морозец. Виктор все крутит и крутит в голове, а шепот опять появился и давит на мозги. Это начинает раздражать, а дабы не портить настроение и душеньке, то он уходит в гостиную. Надо успокоиться. Сидел Виктор по обыкновению на диване вместе с Маккачином и, хмуря брови то ли думал, то ли пытался что-то разобрать в шепоте. Как оказалось - все вместе.

" Витя... Витя... Вернись ты уже... пожалуйста"       Фигурист аж подскочил с дивана, а пес, скуля, рванул от него подальше. Он услышал! Он понял слова шепота! Но вот незадача. Теперь думать надо еще больше, чем прежде. Куда ему надо вернуться? Чей это был шепот" Чья просьба? И самое главное - почему этот кто-то так грустен и чуть ли не плачет? Надо все узнать, надо разобраться и обдумать, нет, это просто необходимо. И тут, как видение, из-за арки появилась душенька. Милая, воздушная и в передничке - мечта просто. Виктор уже хотел на крылышках своих эфемерных полететь к юноше, как гром ударил в голову.

Имя. Как зовут душеньку-то.       Вот, что уж поразило, так поразило. И ведь не спросишь - глуп, да и назывался он... наверное. Странно это все как-то. Подозрительно. Но чтобы не смущать безымённую душеньку, Витя прошел к столу и слушая лепет ел. Вот опять странность - что он ест-то? Спроси - не ответит, так как вкуса нет от слова "совсем". И вот в таких странностях прошло еще две недели, как в понедельник во время проката программы и попутных мыслей обо всех этих странностях, он прыгает с мыслью, что пора этот балаган заканчивать. "Дежавю", - проносится в голове, перед тем как все решило померкнуть. Да-да, он снова не удачно прыгнул и приземлился головой о бортик. И снова врачи и боль.