With This War

Это была одна из редких ночей, не окрашенных багровыми всполохами пожарищ на горизонте. Не было слышно далеких залпов и устрашающей череды выстрелов, изредка прерывающихся на несколько минут и опять возобновляющихся. Ничего не было, и это настораживало. И пугало одновременно. Затишье во время этой войны ни разу не оборачивалось ничем хорошим – это одна из тех вещей, которые смог уяснить даже ребенок. Койю понял это давно, но вот полное осознание того, что происходит вокруг – в непосредственной близости и за пределами поселка, даже за пределами страны, - пришло относительно недавно. Тогда, когда смертельный страх стал расползаться над ними, когда люди, поддаваясь собственным мыслям, толкам, да и происходящему в целом, вынуждены были как-то сплотиться. Словно кучка дрожащих, беспомощных, почти немощных животных… Мужчин в поселке почти не осталось – всех, кто подходил по возрасту, немедленно, как только Япония вступила в войну, призвали в армию, кто помладше ушли в партизаны. Койю мысленно и душой рвался с ними. Плакал, глядя на уходящих отца и брата, улыбавшихся, подбадривающих, тянулся пойти за ними, но понимал, что нет возможности. Мать и сестренка не смогут продержаться без него, пока, в этом их положении, он обязан быть мужчиной, обязан помогать им. Но с другой стороны хотелось, отчаянно хотелось бороться. Только вот за что? За кого и ради чего?.. Этого совсем еще юный семнадцатилетний парень не знал. Начало войны казалось во многом мифическим, потому что никто не видел действий, не чувствовал опасности, но ожидание, словно таймер бомбы, отсчитывало минуты, часы, дни, нагнетало, взвинчивало, пугало людей – женщин и детей, оставшихся под хлипкой защитой своих домов. А потом грянул гром - зазвучали где-то в отдалении громкие звуки перестрелок, взрывов. Порой ветер приносил крики, и через несколько месяцев Койю стало казаться, что сам воздух пропитан запахом пороха и крови, страха и смерти, отчаяния и нежелания сдаваться. Но пока выстрелы не приближались, пока прямой угрозы не было, селение продолжало жить. Медленно, с опаской, с оглядкой и осторожностью жители продолжали вести хозяйство, женщины работали за мужчин, стараясь и отвлекаться и приносить пользу одновременно. Война сплочала. Но это днем, а ночью… Ночью Койю слышал, как, уложив маленькую сестренку, тихо плакала мать. Каждый вечер Койю осторожно подкрадывался к ширме, разделявшей комнату родителей от основной комнаты, и видел, как в неверном свете толстой свечи его мама – до войны красивая, холеная, статная, а теперь все больше и быстрее увядающая – молится, стоя на коленках. От этого зрелища комок вставал в горле, а к глазам подступали злые, яростные слезы, и против воли сжимались кулаки. Но Койю неизменно тихо уходил в свою комнату, убедившись, что с мамой все в порядке, ложился на жесткий футон и думал, глядя в потолок. Он раз за разом спрашивал себя, что происходит там, представлял, как идут сражения, как героически японская армия сражается за свои территории, убеждения, цели. Как падают замертво противники под мечом отца, от пуль брата. В молодом воображении все выглядело идеалистично: есть только правые и виноватые, и последние должны быть обязательно наказаны – вбитые в голову убеждения о правильности режима в стране не давали даже повода в чем-то усомниться. Страшила только судьба близких, слезы мамы, безнадежность, сковывающая все вокруг, включая и его самого. Страшило будущее, которое их ожидало, но больше всего страшило то, что от отца и брата не было вестей. А время шло, неумолимо сменялись дни, и отрывной календарик исправно терял листы, редея с каждым новым днем, неосознанно рассеивая какие-то призрачные надежды. Уныние и беспокойство охватили весь поселок, и Койю всеми силами стремился узнать хоть что-то о том, что происходит там, за границей пока что мирного оплота существования. Спрашивая у соседей, на все свои вопросы он получал только горькие усмешки и качание головой, словно они все извинялись за свою неосведомленность; пытаясь узнать у матери, натыкался на больной обреченный взгляд, от которого тут же становилось не по себе, и вынужден был смириться. Смиряться пришлось со многим. В один прекрасный день грузовик с продовольствием, которое обычно получали два магазина в поселке, не появился. И как-то сразу всем стало ясно, что больше и не появится – не важно даже, что там случилось, пусть заблокирован путь или грузовик попал в беду, а в городе об этом не знают, - но жизнь гораздо осложнилась. Люди вынуждены были рассчитывать каждую порцию съеденного риса, каждый кусочек рыбы или мяса. И пусть эта бережливость была хоть какой-то да мерой – неизбежный голод надвигался медленно, но верно. Все чаще на улице можно было встретить худеньких с запавшими щеками подростков, измученных возложенными на них обязанностями женщин – таких же исхудалых. В очередной раз отдавая часть своей порции маленькой сестренке и подкладывая немного в пиалу матери, пока она не видела, Койю думал, что будь поселок побольше – непременно начали бы грабить. Ну, если не грабить, то подворовывать-то точно. В такие моменты вместе с этими мыслями в памяти возникали еще обрывки разговоров соседских мальчишек. Они тогда вместе рыбачили на берегу реки, где и рыбы-то почти не осталось, и мальчики – братья, лет по восемь, Койю не раз видел их и на речке, и просто на улицах, сорванцы те еще – слишком громко обсуждали, что у их соседей есть хорошего. Выглядело это как: «Ах, если бы только матушка не запрещала, мы бы забрали у них то-то и то-то». Война порождала жадность, война порождала ненависть. И сами собой стали закрадываться сомнения. Каждой ночью, по нескольку часов лежа без сна, Койю неосознанно запускал в голову и – главное – в сердце мысли и чувства, далекие ото всех идеологий, приземленные, близкие ему, близкие народу. Со свойственной только неиспорченному молодому человеку простотой он перебирал «за» и «против», вспоминал замученные лица односельчан, усталый взгляд матери, поникшие плечики сестры, сжимавшей в руке потрепанного плюшевого кролика с несуразными ушами разной длины. Он вспоминал, как было хорошо, когда вся семья была в сборе, как брат учил его рыбачить, а отец сидел рядом, посмеиваясь с неловкости своего младшего, как весело смеялась малышка, кружась по комнате в своем новеньком платье. Койю вспоминал, как хорошо было до войны, когда никакие идеи, поддерживаемые властью, не проникали в его жизнь, и как живется теперь – в условиях военного положения, и приходил к одному-единственному выводу: без войны лучше. Ему, обычному парню, еще ничего в своей короткой жизни не видевшему и не познавшему, было все равно, на чьей стороне воюет страна, за что именно они борются, с чего все началось. Хотелось просто жить, хотелось, чтобы жили близкие, чтобы отец и брат вернулись живыми, чтобы страх ушел и наступил наконец покой. *** Всполохи на горизонте прекратились, а через несколько дней устрашающей, непривычной тишины, на опушке леса появились две точки, довольно быстро приближавшиеся к поселку. Было обычное серое утро, когда туман легкой вуалью стелется над водой, и Койю выходил за водой, когда по дорожке между домами мимо него пробежали соседские мальчики, крича: - Там кто-то идет! Кто-то идет на поселок! Кто-то идет на поселок! Койю выронил ведро и побежал к окраине, в ту сторону, откуда прибежали «гонцы». И правда, с горки можно было увидеть двух людей, идущих к ним, но понять, кто это, было невозможно – довольно велико еще было расстояние. Со всех дворов с опаской стягивались люди, с любопытством всматриваясь в приближавшихся, но никто не выходил дальше условной границы поселка – слишком велик был риск того, что идут вовсе не свои. Койю напрягал зрение изо всех сил, но единственное, что смог различить, - военную форму. С силой внутри затеплилась надежда – нереальная, почти абсурдная, но такая живая, - что это отец и брат возвращаются, что война наконец закончилась… А когда кто-то в толпе вдруг крикнул: «Да это же Такашима-сан!» - Койю показалось, что он просто потеряет сознание – так резко и быстро стало биться сердце, не хватало кислорода, а легкие не могли сделать глубокий вдох. Но нечеловеческим усилием воли парень заставил себя ждать, не двинувшись с места. В голове отчаянно, в такт сердцу, билась одна-единственная мысль: «Пусть это будут они, пусть это будут отец и брат… Пожалуйста, пусть…» По тропинке к поселку поднимались Такашима-старший и… кто-то совершенно не знакомый Койю.