о горьком шоколаде

Она обжигает пустотой зрачков, растягивая губы в ядовитой усмешке. В ней столько нью-йоркской претенциозности, ослепляющей театральной мишуры, что она невольно притягивает внимание всех окружающих, магнетическая и абсолютно самодовольная, до боли наслаждаясь производимым эффектом. Вероника — сплошная насмешка, бросает едко-кислотные слабо-слабо-слабо? с поразительной частотой (а он каждый раз закатывает глаза и все равно принимает её вызовы до катастрофичности регулярно), и это что-то нормальное и устраивающее их обоих, пока Бетти вздыхает слегка обреченно, переглядываясь с Арчи: — ребята, вы могли бы хотя бы попытаться быть чуть дружелюбнее друг с другом. А Джагхед бормочет безразличное обязательно, Бетти, чувствуя, как упомрачительно горький запах духов Лодж заполняет его целиком (как бы он ни пытался — вытравить его никотином не получается). Он не пишет о ней ни строчки. Ни строчки о её алых губах, волосах цвета вороного крыла, по-лисьи прищуренных глазах и вечно появляющемся рядом с ней чувстве нахождения в одном из старых черно-белых фильмов. Лишь чеканит раздражённое тебе обязательно во все вмешиваться, Лодж? пока Бетти и Арчи забирают их заказ; её элегантное чёрное платье и образ Холли Голайтли совсем не вписываются в холодный вечер Ривердейла и неоновый отсвет от вывески Pop’s. Вероника сама по себе совсем не вписывается — слишком яркая, слишком не отсюда, и все же превосходно естественная. Такая противоречиво-контрастная. (и иногда ему чертовски сильно хочется, чтобы Лодж была классической стервой с замашками Верхнего Ист-Сайда и привычкой сидеть в обеденный перерыв на одну ступеньку выше своих подруг) Ему горло рвёт почти что отчаянное — «как ты можешь не видеть? Она же вся разрушительная, до аддиктивности внутривенная» — в каждой клетке бессилие: Арчи улыбается Веронике приторно, зубодробительно сладко, только ведь: с Вероникой не горят — выгорают дотла. Она говорит намёками хриплым полушепотом и язвит-язвит-язвит. Облизывает губы, словно нарочито демонстративно, цитирует его любимые книги и — Джагхед теряется в собственных колкостях, пока привычно-стабильно целует Бетти, девочку с оленьими — совершенно Bambi — глазами, отмечая про себя, что его рука на её талии — что-то абсолютно правильное, подчиняющееся цикличности жизни (хорошие разбитые девочки, плохие мальчики, сбитые костяшки и алые полумесяцы на ладонях — что может быть более предсказуемо-замечательным?). он не мог не (на самом деле). Разом. В самую пропасть, как в омут — с головой. А Вероника улыбается понимающе-снисходительно, шепчет: — ты, наверное, думаешь, что подарить Бетти на День Святого Валентина? Думаю, потом вы можете посмотреть одну из романтических комедий, ты же знаешь, она их любит, или устроишь ей небольшой сюрприз? — спасибо за совет, Ронни, — выдыхает вместе с дымом и неозвученным чертовски самодовольно, Лодж, чего ещё ожидать от нуарной девочки. И он ненавидит, как легко она бросается словами — правдивыми и задевающими, пронизывающими его насквозь и цепляющими стальным крюком грудную клетку. Он целует её грубо, зло, до тёмных пятен перед глазами и гаснущих звёзд, больно кусает за губу, вынуждая зашипеть рассерженной кошкой. Впивается пальцами так сильно, что грозит сломать тазобедренные косточки, а ей — мало. (в ней ни грамма ванильно-клубничного; у неё в глазах пляшут черти, она вся насквозь проспиртованная — в любой момент загорится, а в подреберье совсем не галактики — вакуум сплошной, поглощающий). И Вероника скалится, туманы ртутные выдыхая, парализуя его окончательно: — у тебя не было ни шанса, Джагги. (ты не сможешь забыть)