Мертвая зона

ЛОГАН: Я даже не могу показать тебе шрамы после всех моих попыток убить себя, потому что они просто исчезают. Изначальный сценарий «Людей Икс» * Память — это и есть мы. Мгновения и чувства, пойманные в янтаре, подвешенные на тонких нитях рассудка. Заберите у человека воспоминания, и он лишится себя самого. Обрубите воспоминание, и вы уничтожите человека так же надежно, как если бы вбивали гвоздь за гвоздем в его череп. Марк Лоуренс «Король терний»

      Его имя было — Логан, из его рук росли когти, его скелет весил слишком много, и ему снились кошмары. Сны исчезали, как только он, задыхаясь, выныривал из толщи темноты. Он забывал их раньше, чем сердце прекращало дергаться в груди, как висельник в петле. Раньше, чем остывал в глотке привкус его крика и высыхал на спине пот. Когда в окно мотеля стучались бледные пальцы рассвета, с ним оставалось лишь безликое воспоминание. Имя. Когти. Слишком тяжелый скелет. Ускользающие сны, в которых слишком легко было бы обвинить книжку, которую он читал, чтобы заполнить голову чужими словами, потому что своих слов у него не было. (умирали сотнями, нет, тысячами, не в силах противостоять броне, вермахту, кавалерия девятнадцатого века против танков и пулеметов, взрывы, крики, падающие солдаты, лошадь с развороченными внутренностями и выкатившимися белыми яблоками глаз, рядом перевернутое орудие, и все же они движутся, движется вейзак, стоя в стременах, и сабля его высоко в воздухе под проливным дождем осенью 1939 года, за ним, увязая в грязи, следуют его солдаты, орудие фашистского «тигра» ищет его, нащупывает, целится, стреляет, и неожиданно туловище исчезает, сабля вылетает из рук; а дорога ведет в варшаву, и нацистский волк рыщет по европе.) — Пожалуй, пора кончать с этим, — сказал Браун далеким и встревоженным голосом. — Вы слишком возбуждены, Джонни. Он слишком возбужден. Он далек и встревожен. Пора с этим кончать. Но как? Имя, когти, скелет и сны. Это было единственное, что он о себе знал. Проще всего вышло с именем. В такой ситуации все обычно разыскивают потерянные имена, носятся по городам и весям, перебирают архивы при мэриях, больницах и церквях, допрашивают каких-то стариков и старух, тщательно роются в пыли чужих воспоминаний. Ему не пришлось ничего искать. Его имя было выгравировано вместе с номером на армейском жетоне, свисавшем с цепочки на его шее. Вторая пластинка металла гласила: «Росомаха». Вероятно, он служил в армии. Хотя в какой армии тебя могут называть «росомахой», он себе представить не мог. Шутовство какое-то, ебаный балаган. Но видок у него в самом деле звериный, да и в целом он не очень-то похож на человеческое существо. Парень в шляпе, которого он встретил на Три-Майл-Айленд, когда очнулся, тоже назвал его Логаном. Темноволосый и темноглазый, смазливый и гладкий, с быстрыми движениями и тягучим, едва ли не томным не по-мужски взглядом, он говорил с каджунским акцентом и представился как его друг, хотя и притормозил на пару секунд, вылепляя это теплое слово, точно и сам был не до конца уверен в их дружбе. Он пах лишь беспокойством и позвал его с собой, предложив поскорее убираться от завываний сирен. Сирены никогда никому ничего хорошего не сулили, но бежать вместе с ним Логан отказался из инстинктивного недоверия и всплывшего откуда-то из подкорки нехорошего ощущения, что не только ему стоит держаться подальше от незнакомцев, но и незнакомцам — от него. Незнакомцами казались абсолютно все, кого он встречал. Ни единого лица, на которое что-то откликнулось бы у него внутри. Как с той молодой женщиной на Три-Майл-Айленд. Она была второй, кого он увидел на острове. Спящая принцесса, которую слишком поздно спасать поцелуем. Он закрыл ей глаза. Мертвые ресницы поцеловали кончики его пальцев, и он вздрогнул. Парень с акцентом спросил, знает ли он ее. Логан не знал никого. Логан не знал себя. Каждый день он совершал путешествие по непроглядным закоулкам собственной головы, но очумелая тряска памяти ничего не давала. Его встречала только темная омертвелая пустота. Ни черт, ни голоса, ни эха. Сколько ему было лет? Должно быть, от тридцати до тридцати пяти. Если меньше или больше, то он выглядит либо очень хорошо, либо очень плохо. Если представить себе память как книжный шкаф, то за эти его тридцать или тридцать пять лет полки должны были заполниться хотя бы на треть: увесистыми рукописными томами, толстыми фотоальбомами, связками писем родственникам и друзьям, школьными тетрадями, исчерканными учительскими замечаниями (скорее всего, он был нерадивым учеником, дерзил и сбегал с уроков). Но в его «книжном шкафу» только сквозняк гонял обрывки ветхих страниц, на которых проступали отдельные, не связанные между собою слова. Когда ему удавалось их разобрать, они не говорили ему ни о чем, кроме самих себя. Лес, война, охота, Нагасаки. Лес: «Множество деревьев, растущих на большом пространстве с сомкнутыми кронами». Война: «Вооруженная борьба между государствами или народами». Охота: «Поиски, выслеживание зверей и птиц с целью умерщвления или ловли». Нагасаки: «Город и порт в Японии». Охренеть, как информативно. Пригодилось бы, живи он в энциклопедии или будь он толковым словарем. Его память — упрямая и безмолвная. Это было паршиво. Но далеко не худшим в нем. Когти блестели, как новенькие. Как бесплатные ножи за пятьдесят баксов (эти мошеннические ножи всегда ярко начищены). Металл не был сплавом. Он не пах ни медью, ни бронзой, ни алюминием, ни сталью. Кроме того, он резал остальные металлы. Как столовый нож — подтаявшее масло. Его когти резали дерево, гранит, бетон, камень… С определенного момента он начал подозревать, что его когти способны разрезать все, и на них не останется ни единой царапины. Возможно, этот металл был прочнее титана. Ворошилась неуютная мысль: если остальные родились от матерей и отцов, то его, возможно… сконструировали? Как сраного робота из фантастических книжек. Или кто-то впихнул в его живое, уже готовенькое тело эти металлические импланты. Он не исключал, что его слишком тяжелый скелет тоже может быть из металла, или металл его покрывал. Вряд ли это сделали ради развлечения, хотя кто их знает и кого «их»? Чокнутых ученых все из той же научной фантастики? Они и есть его прародители? Создатели? Он помнил боль, смутно. Ее фантомное присутствие сгущало в нем омерзение. Кто-то вторгался в него, глубоко проникал в его тело, почти что насиловал… Он представлял помещение, затопленное едкой лекарственной вонью и ослепляющим светом; представлял группу людей в белых халатах и масках; хирургический стол и множество острых инструментов, похожих на пыточные приспособления, как в подвалах инквизиции. Кто-то делает надрез за надрезом, дорожки крови ползут по его исполосованной скальпелем, беспомощной обездвиженной плоти. А он плавает в черном дурмане наркоза и не в силах сопротивляться… По всей видимости, его следовало считать жертвой эксперимента. Слово «жертва» выдирало из него рык. Не человеческий крик, а глухое рычание, отщелкивающее от горла. Рычание, когти, колючие заросли на лице; его волосы густые, точно медвежья шкура. Как будто он был — зверем. Человеком, Homo sapiens, во всяком случае, он не был. Мир сообщил ему об этом, заботливо и быстро. Лучше, чем могла бы это сделать просветительская статья в энциклопедии или медийный репортаж. Это случилось сразу после стычки в баре, в которой он не был виноват. К нему пристали, он огрызнулся. Слово за слово, и он набил пару рож; по ходу дела переколотил посуду и поломал мебель, все — не специально. В него тоже угодили несколько раз кулаками, но он почти не почувствовал ударов. Один недурной тяжеловесный хук справа мог бы своротить ему челюсть, но этого не случилось. В общем, он был скорее доволен, что размялся. Он уже собирался извиниться и предложить хозяину бара возместить убытки из своего тощего кошелька, где еще затесалась пара купюр с его первой случайной работы. Хозяин наставил ему в лоб дробовик. — Пошел на хуй отсюда, — сказал он. — Мутантам здесь не место. Мутанты: «Homo superior, обладатели гена Икс». Столпившиеся вокруг него представители вида homo sapiens смердели страхом. Он так хорошо слышал, как колотятся их сердца, как будто они лежали перед ним вскрытыми на столе патологоанатома. Тогда он понял, что способен распознавать состояние людей по их запаху, по скорости сердечного стука, по биению пульса, который он слышал. Людей в баре было много, а он был один, но в какой-то момент они показались ему размером с муравьев, которых он мог бы передавить ботинком, если бы захотел. Он не стал больше никого трогать, но кое-что сделал. Уходя из бара, он выпустил когти и снес несущую подпорку, одну из тех, на которых держался потолок. Просто взял и обрушил половину помещения нахер. Будут знать, суки… Поддаться злости было легко и даже приятно, но в следующий миг он взвыл от боли: впервые в его новой жизни когти пробили руку. По болевой шкале от 0 до 10 это было примерно 100. Так он познакомился с той частью себя, которую пока воспринимал как инструмент. Инструменты положено чистить и держать в порядке, поэтому он завел себе тряпку, которой протирал когти, если пускал их в дело. Иногда на тряпке появлялись сначала красные, а потом засохшие бурые пятна, но он старался быть осторожнее: люди очень легко ломались. Он не помнил событий из своей прежней жизни, но был уверен, что переломал их достаточно. Из зеркал на него смотрел убийца. На дне его глаз плескалась чужая кровь. Она не отсыхала и не отваливалась кусками. Оставалась свежей и алой, даже самая старая. Он ее в себе чуял. У него были руки убийцы. Отлично натренированные и безо всяких металлических когтей. Они блестяще умели разлучать души с телами. Умели сворачивать шеи так, чтобы затылок смотрел на мыски ботинок. Умели бить с такой силой, чтобы порвать селезенку. Они знали, как добраться через удар в челюсть до затылочных костей, чтобы те прошибли продолговатый мозг. Как через точку спереди на шее сдавить межпозвоночные диски, защемив сонную артерию — вот такой фокус-покус. Проклятье, да он мог бы сердце выдрать кому-нибудь из груди или оторвать яйца, и совсем не в переносном смысле. Возможно, он был кем-то еще — другом, братом, сыном, любовником, коллекционером марок, но в том, что он — убийца, сомнений не возникало. Да и те люди, которые нашинковали его организм металлом, вряд ли собирались использовать его как садовника, художественно выстригающего в парке кусты. Его тело охотно принимало самый тяжелый физический труд и почти не уставало. Он подвизался грузчиком в доках и чернорабочим на стройках, не получив ни единой травмы. Ни разу не потянул мышцы и сухожилия, как это происходило со всеми остальными, кто обливался кислым потом и пыхтел с ним рядом, возясь с веревками, цепями и тросами. Однажды с балкона выкидывали строительный мусор, и ему на ногу с молодецким присвистом свалилась щедрая лопата кирпичей. Он услышал ужасающий скрежет, но еще раньше, чем его мат отзвенел в воздухе, понял, что прибитая к земле стопа не сломана. Он чувствовал весь богатый спектр боли — о, да, как он ее чувствовал — но повреждения… Его организм чинился почти мгновенно. Вероятно, это и объясняло то, что у него не было шрамов, которые могли бы о чем-то ему рассказать. Кожа была чистой, младенчески гладкой, пугающе идеальной. Тело, как и память, оставалось белым листом. Ни строчки, ни буквы. Тогда, после лопаты кирпичей на ногу, вокруг засуетились люди, заговорившие о производственной травме, и ему пришлось кивать на слове «повезло», притворяясь одним из них. На всякий случай он убрался из города. По какой-то причине ощущение опасности не оставляло его ни на минуту. Он источал ее сам, приманивал, как магнит, и она существовала где-то еще, неизменная и ждущая, как будто он шел по минному полю без опознавательных знаков или просто нес это минное поле в себе. Что-то случилось, осознавал он, снова и снова разглядывая заостренные лезвия, холодно сиявшие между костяшек пальцев. Вспоротая кожа горела и заживала, горела и заживала, это не останавливалось, не останавливалось, сводя его с ума, мгновенный автоматический механизм восстановления органической живой материи, в которую вплавили мертвый металл… Он думал о своих когтях: «Инструменты», но лишь потому, что не мог отказать себе в капле утешительной лжи. Ее сладкий дым таял с каждым днем. Другое слово скреблось на языке. «Средство, технически пригодное для нападения или защиты». Оружие. И не только когти. Он сам. Его руки, его когти, его рефлексы, способности, все его тело, это было — оружие. Если кто-то создал его, то конечно же, именно для этого. Если кто-то встраивал в него приспособления, то он может придти за ними и потребовать свою собственность назад. Может, где-то под его кожей спрятан фабричный номер или на металле в его костях выжжено клеймо. Поэтому он нигде не задерживался подолгу, сбивая кого-то неведомого со следа. Какой бы дерьмовой ни была его жизнь — без воспоминаний, без дома, без семьи, без друзей, без коллекции марок — он предпочитал ее тому, чтобы какой-нибудь мудак в дорогом костюме, правительственная шишка, несущая лживую хуету про «национальную безопасность» или какой-нибудь сумасшедший миллионер отправит его на ближайшую бойню уничтожать людей. Он не знал, что случилось в Пенсильвании на Три-Майл-Айленд, и какое отношение он имел к разрушению атомной станции. Но о последствиях говорила вся Америка. И как говорила! Захлебывающиеся голоса ведущих по телевизору и радио называли дело «крупнейшей аварией в истории коммерческой энергетики США». Если раньше, сообщали они, мы боялись погибнуть в ходе войны между двумя сверхдержавами, то теперь наши главные враги — вовсе не русские. Ядерный апокалипсис разразится не как следствие противостояния двух великих государств. Апокалипсис станет случайным. Где-то что-то замкнет, утечет, не сработает, кто-то нажмет не ту кнопку — и все. Катастрофа. Возможно, планетарного масштаба. Холеные телевизионные люди смаковали этот «планетарный масштаб». Повсюду замелькали пугающие картинки, будто нарисованные объевшимся ЛСД художником-сюрреалистом. Двухголовые дети, восьминогие лошади, собаки размером с быков… Началась массовая паника. Самое опасное состояние человечества. Страх. Волна демонстраций прокатилась по всей стране. Люди выходили на митинги десятками тысяч, скандируя антиядерные лозунги. Их беспокоили радиоактивные отходы, лучевая болезнь, заражение почвы и вымирание растительности. Логана эгоистично беспокоило то, что кто-то может проведать об его причастности к случившемуся на Три-Майл-Айленд, и тогда толпа линчевателей разорвет его на мелкие кусочки, а он даже не вспомнит, что именно сделал. В витрине магазина, где продавались телевизоры, он смотрел репортаж о посещении атомной станции американским президентом и не узнавал на взволнованном до помех экране озабоченного лица одного из самых известных в мире людей. Он почувствовал себя абсолютным чужаком, не понимающим, как он мог пропустить всю политическую жизнь страны. Он что, был каким-то отшельником, жившим там, где не было ни радио, ни телевизора, ни газет? Ни даже людей, с которыми можно было бы обсудить мировые события? Из какой Антарктиды он сюда свалился? Он глянул на экран соседнего телевизора. Пел парень с прической, напоминающей звезд рокабилли 50-х, но при этом одетый неправильно: весь в джинсе, а не в пиджаке и брюках, как должен был бы. — «Знаешь, детка, когда ты в моих объятиях, Я чувствую твою любящую магию. Ты сводишь меня с ума, ты сводишь меня с ума. И когда я смотрю в эти большие голубые глаза…» [1] Парень пел что-то, напоминающее музыку той эпохи, и даже двигался так, как мог бы двигаться Элвис, но на экране мелькали черно-белые фотографии красоток, и Логан понимал, что фотографии старые, а парень — новый. Экран мигнул, и джинсовая куртка певца сменилась ярко-розовым пиджаком. Логан во все глаза смотрел на эти странности, на не совпадающие детали, и тут понял, что поразило его сильнее всего, поразило изначально так сильно, что он не сразу это осознал. Телевизионный экран был цветным. Разве телевизору не полагается быть черно-белым, как фотографии этих красивых девушек? Когда вообще изобрели телевизор? Ему казалось, что существует только кинематограф: бобины с лентами, крутящимися в проекторе, сначала они были немыми, и в залах играла музыка, тапер сидел за роялем и тренькал по клавишам, потом появился звук, потом цвет, и лица актеров напоминали раскрашенных фарфоровых кукол, затем стали больше походить на те, которые видишь в жизни. Он помнит фильм про ограбления банков и перестрелки, там играет Пол Редфорд и Роберт Ньюман или наоборот: двое парней в шляпах на одной лошади, что вечно пререкаются и играют друг у друга на нервах; «Знаешь, когда я был маленьким, всегда думал, что вырасту и стану героем», а второй отвечает: «Ну, сейчас поздновато об этом думать…» [2] Кино о грабителях банков не было монохромным, хотя определенно его сняли довольно давно. Сколько же ему на самом деле лет, если он помнит немые фильмы? По соседству с телевизионным магазином находился книжный. Оттуда пахло бумагой, клеем и типографской краской. Облаками слов. Запах умиротворял, и Логан открыл дверь, повинуясь импульсу. Зашел внутрь. Покупателей не было. Видно, все разбежались на митинги или забились под диваны, где сидят и боятся восьминогих детей. Может, не зря боятся. На прилавке среди новинок он заметил черный томик, привлекший его внимание названием. Имя писателя — тревожными ярко-красными буквами. Приписка: «От автора Противостояния». [3] Логану это предсказуемо ни о чем не говорило. Возможно, он когда-то читал книги этого писателя, но мог и встречать его имя впервые. Черт, он и свое-то имя недавно узнал. Название романа врезалось в него. Он протянул руку и коснулся букв на обложке. Привет, это я. «Мертвая зона». Продавец, от которого пахло кофе, сигаретами и жирной пищей, скучал за прилавком и оживился при его виде. Сонные близорукие глаза пробудились за стеклами металлических очков, и Логану на мгновение вдруг померещилось что-то: металл, вплавившийся в воспаленные ткани лица, душное серое небо, едкая бензинная гарь… Продавец вежливо покашлял, и наваждение пропало. — Интересная книга, — заметил он. — Роман уже поднялся в списки бестселлеров года «Нью Йорк Таймс». Думаю, этот автор станет очень известным. Ужастики сейчас все больше входят в моду. Хотя это не обычная страшилка, знаете, с восставшими мертвецами и оборотнями, а про политику. У Логана почти не было денег, хватило бы только на то, чтобы снять на пару дней ночлежку, поэтому он убрал от обложки руку. Не стоит пускать слюни на то, чего не можешь себе позволить. — Герой провел в коме несколько лет, — доброжелательно продолжил словоохотливый продавец. — Когда он очнулся, мир успел поменяться. Другой президент, другая музыка, другое все. А у него появилась способность… — Ясно, — оборвал Логан. — Извини, приятель, я на мели. Он ушел, но после месяца работы в доках заглянул в другом городе в книжный магазин, и они с романом пожали друг другу руки. Привет, я — Логан, расскажи мне о том, что чувствует человек, пробудившийся в чужом мире. Расскажи о том, что ему делать?.. Той ночью ему снились сны, которые он почти сумел разобрать. Выстрелы, взрывы, огонь. Его когти выскочили из рук и прорезали насквозь худосочный матрас, порвали металлические пружины и пробили тощую деревяшку кровати в мотеле. Он подумал о том, что если бы кто-то спал с ним рядом, то он мог бы случайно его убить. Он опасен в сознании, но еще больше — без него. Тот, кто создал, сконструировал, породил на свет это ощерившееся тело, делал его не для мирной жизни, а для разрушения. Врать себе больше не стоило. Он был оружием. Если он занимался с кем-то сексом, то никогда не оставался ночевать с человеком. Выпроваживал за дверь или, оказываясь на чужой территории, уходил сам, даже когда ему предлагали остаться. Случайный секс служил неплохой разрядкой и приносил умеренное удовольствие, но те одноразовые люди ничего не значили, и уходить от них было легко. Ему казалось, что однажды, еще в прошлой жизни, уйти было трудно, так мучительно трудно, словно он отодрал собственную конечность, а потом долго топил то, что от него оставалось, в алкогольном дурмане, так и не избавившись до конца от ощущения и присутствия человека; тот изъязвил его, вскрыл, навсегда пропитал своим запахом, который Логан не помнил, он был даже не уверен, женщина это была или мужчина, и что их когда-то связывало, кем они были друг для друга — любовниками, родичами, рассорившимися друзьями? А может, ничего этого вообще не случалось, и он просто выдумал историю, чтобы чем-то заполнить омертвелую пустоту. Он допускал теперь все, потому что у него не было ничего. Иногда ему мерещились вещи или события из далеких времен, которые он не мог застать, и это пугало его. Он все сильнее сомневался в собственном возрасте. Он все сильнее сомневался в своем рассудке. «Джонни заглянул в «дипломат» и в растерянности заморгал — у него стало двоиться в глазах. Затем это прошло. И вдруг перед его мысленным взором возникла картина. Картина очень далекого прошлого; похоже на старую фотографию, сделанную сепией. На галерее толпятся мужчины, курят сигары, рассказывают анекдоты в ожидании начала собрания. Какой это год? 1920-й? 1902-й? Во всем этом было что-то жутковатое, и ему стало не по себе. Один из мужчин говорит о ценах на виски и ковыряет в носу серебряной зубочисткой, а (а два года назад он отравил свою жену)». Паранойя все глубже пускала корни. Он внимательно принюхивался. Пристально всматривался. Выискивал вырастающие на стенах тени у себя за спиной. Ничего не находя, принимался подозревать еще сильнее. Может быть, ему приятнее было думать, что он нужен хоть кому-то, пусть даже врагам. Больше он никому не был нужен. Он проснулся в мире, который его не ждал. И он был в нем один.