Цепи

Артур, конечно, не любил скучать. Он был не дурак подраться и закатить пирушку: киснуть дома с женой, как повадился было Кабан, пока малышка Элла не умерла, — это было не по нему. Но сейчас, на вкус Артура, с приключениями в его жизни приключился перебор. Викинги, бегство, проклятый меч, внезапный дядюшка, который к тому же оказался королем, истинным и убийцей Артуровых родителей. Артур искренне надеялся, что просто перепил и видит плохой сон. Ведьма сидела у костерка, строгала мясо своему петуху-переростку и так усмехалась, будто видит Артура насквозь. Это раздражало и забавляло. Артур в своей жизни, в силу места работы, знал много разных девчонок, и были среди них покорные и огненные, тихие и дикие, хохотушки-шалуньи и угрюмые молчуньи, но такой не было никогда. Артур, пожалуй, не отказался бы познакомиться с ней поближе… …Если бы она не продолжала втирать ему о том, что его новоявленный дядюшка — мерзкий тиран, повинный смерти. То есть, конечно, спорить тут было сложно. Но тем не менее пункт о смерти вызывал у Артура глубочайшее неприятие. А ведь поначалу ведьмочка отмалчивалась. Артур пытался во что бы то ни стало вывести ее на разговор, она не поддавалась, и эта игра, кажется, начинала забавлять ведьму не меньше, чем его самого. А потом он — вот ведь угораздило — невзначай спросил: — Вы что с королем-то собираетесь делать, бунтовщики? Куда его засунете, если вдруг победите? — В могилу. Куда же еще, — ведьма, кажется, и впрямь удивилась его вопросу. А Артур — ответу. — Этого не будет, — сорвалось вдруг с языка. Артур сам от себя не ожидал ни этих слов, ни собственной кристальной уверенности. Не будет — и все тут. Артур не позволит. Хотя с чего ему защищать убийцу своих родных, своих друзей… — С чего тебе защищать убийцу своих родных? Своих друзей? — спросила ведьма напрямик, таращась на него своим немигающим взглядом. Умница, чтоб ее. — Он мне, знаешь ли, тоже не чужой, — ушел Артур от ответа. Что ж, он ведь не сказал ни слова неправды. — Боишься греха? — спросила ведьма. Ух и взгляд — будто живьем свежует. — Король не побоялся. — Ну, не уподобляться же ему, — неопределенно пожал плечами Артур и уставился в небо. Куда угодно, лишь бы не видеть ее глаз. Кто же знал, что с этого его мытарства только начинаются. Ехали они долго — достаточно долго, чтобы Артур измаялся отбиваться от ведьминых разговоров. В последнее время белобрысый (Рубио, его звали Рубио) с бородатым (Персиваль, кажется) подозрительно оживились, начали подгонять коней, и Артур решил, что они, похоже, почти прибыли на место. Ему охотиться не доверяли, и однажды в полдень на привале, когда Рубио с Персивалем отправились раздобыть дичи, ведьма опять к нему прицепилась. И далось ей его уговаривать, молча изумлялся Артур. Как будто это он сам непременно должен был убить короля! — Пожалуй, только ты сможешь убить короля, — обыденно объяснила ведьма. Артур подавился. — Какого?.. — выдавил он, едва прокашлявшись. — Без Экскалибура его не победить. Король — чародей, хоть и слабый. Теперь слабый. Раньше был силен. Но с обычным человеком и сейчас справится без труда. За ним рать. Наших воинов не хватит, чтобы пробиться к нему и нанести удар. Он никуда не выходит без охраны… не подставляет спину… нашими силами его не одолеть. — Так ты же колдунья, — подначил Артур. — Вот и колдани. — Я не могу его убить, — пожала она плечами. — У меня нет таких сил. Я могу лишь сделать ему больно. Ты видел. Артур кивнул — хотя ему ужасно хотелось ей врезать, потому что он действительно видел и чуть не кинулся, дурак, к королю на помощь, вместо того чтобы бежать. Она, конечно, заметила. Вот ведьма. — Что с тобой? — спросила она, ощупывая его взглядом. — Такая трогательная забота, — оскалился Артур. — Ну признайся, ты на меня все-таки запала. — Ты не хочешь его убивать, — сказала она наконец, закончив потрошить его взглядом. — Не просто боишься или считаешь за грех. Ты не хочешь. — Не хочу, — не стал спорить Артур. Что толку отпираться? — Но надо, — просто сказала она и взяла нож — нарезать своей птице мяса. Артур пожевал соломинку, прищурясь, поглядел на небо. В чистой пронзительной синеве неспешно плыли пышные белые облака, словно отара овец брела к Темзе на водопой через полуденный небосвод. — Не-а, — сказал он наконец, выплюнув соломинку. — Плохой план. Давай другой. — Что тебя останавливает? — руки у нее были в крови. А глаза — ясные. — В легенды об истинных веришь? — спросил Артур. Она моргнула. Артур ждал ее реакции — ну, не то чтобы затаив дыхание, но с некоторым напряжением. Ведьма покачала головой и вдруг фыркнула. — Что? — покосился Артур. — Только ты мог так вляпаться, — она смеялась так, будто давно забыла, как это делается, и Артур не мог к ней не присоединиться. Ведьма Артуру нравилась. Она была маленькая, но полезная, а главное — с ней не нужно было много слов. Она была своим парнем, эта девчонка, да и девка из нее, наверное, была бы ничего так, если причесать ее да переодеть. Жаль только, что ведьма к себе не подпускала… а Артуру никто не был нужен, кроме оставшегося позади. Темные земли изменят тебя, сказала ведьма. Артур не больно поверил, но все же согласился пойти. Зря, думал он сейчас и сам не мог понять, что именно "зря" — то ли не верил, то ли соглашался. Синяки и царапины, подбитый глаз, вывихнутая нога, прокушенная рука — все это были так себе перемены, и похуже видали. Но все прочее — это было уже слишком. Змеи, летучие мыши, крысы-переростки; мама — яркий блик света, исчезающий в черной воде; отец, бьющийся против темного всадника — с таким же успехом он мог бы лупить мечом каменную скалу. И это отец, воин, славный на все окрестные королевства. Артур был славен только на несколько районов Лондиниума, и то репутация у него была отнюдь не такая, чтобы о нем слагали легенды. Разве только веселые побасенки — рассказывать под пиво. И повстанцы ему всерьез предлагали сразиться с заколдованным всадником? Еще и победить при этом? Грибов они у себя в лесу объелись, что ли? Но больше всего Артур дивился даже не смелым (бредовым, точнее говоря) планам бунтовщиков, а самому себе. Потому что он, черт возьми, зачем-то согласился принять в них участие. Ну то есть как зачем... Дома у него больше не было. Не лучшего дома, но другого Артур не знал. Тайники с сундуками разорили, Люси убили, другие девочки попрятались незнамо где — или задыхались дымом здесь, в курных пещерах, спали вповалку, прижавшись друг к другу, чтобы сберечь хоть немного тепла. И все из-за него и его неугомонного дядюшки. Что же Артуру оставалось, как не защищать то, что король Вортигерн еще не успел у него отнять? Мама... теперь он ее вспомнил. Воспоминаний, правда, было мало — ласковый шепот, прохладный поцелуй в лоб, нежные руки, шуршащие юбки и теплый аромат. Отец — он всегда был занят, вспоминал Артур, вечно в делах: указы, советы, судилища. Порой Артур видел его только на приемах и праздненствах, когда наследника положено было показывать будущим подданным. Отец был вечно серьезный, суровый и казался неласковым, но для сына он всегда находил улыбку. Двадцать лет Артур прожил, не вспоминая о них, а теперь ему их так не хватало — хоть криком кричи. Но не из-за них он ночами ворочался на жесткой постели. Вечером, вернувшись с дела, Артур обыкновенно выдувал кувшин-другой вина, смутно надеясь, что хоть в этот раз повезет напиться до забытья, доползал до своей лежанки и падал, порой забывая снять сапоги. Но вино, хоть убей, не помогало — как и раньше, по ночам он метался во сне, каждый раз неизменно просыпаясь в холодном поту. Только сны сменились. Новый кошмар, как и прежний, повторялся из ночи в ночь. И в нем серый морок облетал с огромного заколдованного всадника, окутанного тьмой, а под ним проступали черты более знакомые, чем собственное Артурово лицо. Те самые, точеные, строгие и желанные. Никогда в жизни Артур не видел такой красоты. Он просыпался с криком и подолгу не мог отдышаться. Вот и понимал же, что ведьма права насчет короля, хоть поначалу и противился ее словам изо всех сил. Вот и знал же, что любил то свое прекрасное видение, а не заколдованное чудовище в сполохах багровой тьмы. Вот и верил ведь, теперь уже верил, что все делает правильно — что короля нужно, необходимо убрать, иначе ни Артуру, ни его близким не видать спокойной жизни. А сердце так кричало и рвалось из груди, что порой Артуру казалось — умри Вортигерн от его руки, оно тут же разорвется от боли. Артур никогда не боялся боли. И все же, обсуждая намеченную вылазку в Лондиниум, он трусливо радовался в глубине души, что короля выпало убивать не ему. План был хорош и по всем признакам должен был сработать, Скользкий Билл стрелял более метко, чем Артур ссал, а сердце — что ж, поболит и перестанет. Главное было не убить Скользкого Билла на месте сразу же после выстрела, решил Артур. А там как-нибудь образуется. Когда не образовалось, Артур даже почти не удивился — на удивление не оставалось ни времени, ни сил. А ведь они почти спаслись, подумал он только; почти все. Он держал Джона крепко, чтобы тот не рыпнулся, и бессильно следил за плавным движением ножа в руке короля. Узкое, как змея, блестящее лезвие легко погрузилось в плоть, оставляя за собой кровавую улыбку через все горло. Одно короткое движение, длившееся вечность, — и нет Кабана. Его первого друга, самого верного друга на свете. А король за все это время так и не оторвал от него глаз, блестевших пьяно и безжалостно. Его перекошенное лицо не было прекрасно в мечущемся свете факелов — король ухмылялся ему, будто бросая вызов. Позже, в лодке, прижимая к себе трясущегося Блю, Артур запоздало подумал: что дядя пытался ему доказать? Отчего глядел на него так, будто только что победил в неведомом поединке? Ночная тьма понемногу начинала растворяться в теплом молоке рассвета, и певчие птицы уже заводили звонкую утреннюю песню. Артур невидящим взглядом смотрел на то, как нос лодки взрезает тихие воды реки. Перед глазами у него все еще стояло оскаленное лицо и стремительный, небрежный взмах ножа — будто обычного кабана зарезали, так быстро и так просто; а в воздухе, казалось, до сих пор висел отчаянный детский крик. В народе, слышал Артур, шептались, что король продал душу дьяволу. Прежде Артур посмеивался над досужими сплетнями, а сейчас и сам готов был в них поверить. Даже не из-за всех злодеяний короля, не из-за личины черного всадника — а из-за того, как легко он растоптал жизнь своего истинного. Такая связь почиталась одновременно даром и проклятием небес — безграничная и всесильная, так что даже смерть не всегда была ей преградой. Но как легко Вортигерн отбросил этот дар, с каким смаком отнимал у своего истинного все, что было ему дорого! Возможно ли было не поверить, что у короля действительно нет души? Артур никогда никому не говорил, как дорожит своей прекрасной мечтой из ночных видений — а теперь ему казалось, что ее вываляли в дорожной грязи и навозе, да и его вместе с ней. Тяжело было ненавидеть то, что лишь несколько дней назад любил больше всего на свете, — так тяжело, будто мельничный жернов лег ему на сердце, давя и душа. И только в одном Артур по-прежнему был уверен: пусть далекий, равнодушный, беспощадный, но король все еще был его. Его человеком, его судьбой, его ответственностью. Артур прочитал это в его глазах — король ненавидел его в ответ, боялся звериным страхом и все же не сводил с него взгляда. Тоскливого и жадного — та же тоска пела в душе Артура, сколько он себя помнил. Когда-то ее песнь была хрустальной и печальной, тихой и легкой, как лунный луч на лике реки, — сейчас же на душе выли волки, зубами и когтями раздирая сердце в клочья. И сейчас Артур, именно Артур, должен был навсегда избавиться от своего истинного. Он бы с радостью переложил эту задачу на чужие плечи, но, как ни крути, он был Вортигерну кое-что должен. Как кровный враг, как сын своего отца — и как истинный. Все-таки Артур слишком любил Вортигерна, чтобы позволить ему умереть от чужих рук. Вортигерн уже знал, как добыть Артура. Все приготовления были сделаны, распоряжения отданы, застенки приготовлены. Черные всадники уже неслись к лесному убежищу бунтовщиков, вздымая конскими копытами плотные клубы пыли. Острые клинки притаились в ожидании своего часа в ножнах, стегавших ратников по бокам, а впереди отряда несся верный Джон, облизываясь при мысли о грядущей резне. Право, иногда Вортигерна коробило оттого, какие мясники ему прислуживают. Но по крайней мере он мог быть уверен: Джон не просчитается, как Мерсия. Джон преподнесет ему Артура на блюдечке. Артур. Скоро мальчишка будет мертв. Когда Вортигерн об этом думал, его начинало потряхивать от напряжения. Он и сам не знал, чего больше испытывал: радости или глухой тоски. Потому что Артур, дьявол его раздери, был тем, о ком Вортигерн когда-то мечтал. Восторженный юнец, он равно вглядывался в лица чернокосых дев и белобрысых ратников, не зная, какой облик примет его судьба, — но, глядя на Артура, он понимал, что именно это лицо желал бы видеть в своей постели каждый день, пока не настанет час закрыть глаза навсегда. Артур был всем, о чем когда-то грезил Вортигерн: рассудительный и отважный, с острым языком и сильной рукой, преданный как пес, влюбленный как кошка. Красивый как сам черт. О, он был великолепен, и тем слаще было знать, что этот могучий мужчина — его, Вортигерна, послушный раб. Навечно, до конца дней. Готовый убить за него и сдохнуть за него, если потребуется. Не за золото, не за почести: просто потому, что Вортигерн был Вортигерном, а Артур — Артуром. Все в Артуре было идеально — и все было не так. Не той крови он был, не того положения, слишком поздно пришел, и слишком больным желанием вспыхивало сердце при виде его глаз. Он говорил, будто не желает трона, будто готов от него отказаться, и Вортигерн поверил бы ему, если бы не знал, как пьянит власть. Лучше старого вина в златокованом кубке, лучше молодого тела в горячей постели. Вортигерн не отказался бы от трона даже ради собственной жизни, а Артур был его крови. И поэтому он должен был умереть. Вортигерн слишком долго был единоличным повелителем страны и своей собственной жизни, чтобы сейчас отдать власть кому-то другому. Пусть даже этот кто-то снился ему каждую ночь. Если конечность гниет, распространяя заразу по телу, ее отсекают и прижигают каленым железом. Вортигерн был на это готов. Вортигерн уже ждал их — Артура и меч, две самые желанные вещи. От одной придется избавиться, и тогда вторая станет его. Что ж, Вортигерн всегда был готов на жертвы.