Цепи

Змеиный яд горячо, тошнотно пульсировал в венах. Под кожей будто маршировал рой мурашек, виски тянуло, в голове мутилось. Артур разглядывал открывавшиеся ему вокруг чудеса, но сил удивляться уже не хватало. Древесные девы смотрели ему вслед, качая шелестящими ветвями волос, из воды таращились серые скользкие твари, и рой из теней тянулся по его следам. Вдали было раздался гомон голосов — высоких, чуждых, яростно-ликующих, — но вдруг резко смолк, и вновь лишь серый лес вокруг перешептывался о чем-то своем на языке, которого Артур не знал. Возле замка его вроде бы отпустило — только под кожей по-прежнему будто жужжал пчелиный рой. На въезде в замок Артур моргнул, таращась в черные рожи с горящими глазами. Ратники. Если таковы слуги, то каким его новому зрению предстанет дражайший дядюшка? Дражайший. Дрожащий. Дядюшка не велел подпускать его ближе, чем на десяток шагов. Боялся. Он боялся, его возлюбленный король, на удивление — сохранивший человеческое лицо даже в истинном зрении. Чего он страшился? Артур был безоружен, под стражей, а у короля был большой меч. Чего боишься, мой прекрасный, подумал Артур и усмехнулся. Знаешь. Знаешь, что если подпустишь — не уйдешь от меня. И меч не спасет. Настигну и возьму себе свое, и ты против меня ничего не сделаешь. Просто не захочешь. Артур охотно опустился на колени, понукаемый стражей, и поднял глаза. Успел увидеть искаженное лицо короля, замах меча — оружие король держал, будто хуем махал. Тот еще воин, значит. Как же он справился с отцом? Откуда взялась та сила и куда ушла? А затем змея бросилась на короля из сумерек тронного зала, и размышления пришлось ненадолго отложить. После того как великий змей уполз из дворца, на прощание обшипев Артура, тот на всякий случай проверил штаны (сухие. Нет, он в себя верил, конечно, но мало ли) и направился в башню, шагая широко и легко. Откуда-то он знал, куда идти, будто ходил этой дорогой уже тысячу раз. Возможно, меч вел его, а может быть, и змеиный яд. Артур шел, и перед глазами его стояли серые глаза на белом лице, заляпанном алой кровью. Он на всякий случай напомнил себе, что Вортигерна придется убить, ожидая знакомого приступа острого отчаяния, но в душе разливалось все то же странное спокойствие. Не было страха. Не было боли. Была только решимость, которая вела его этой знакомой-незнакомой дорогой — до башни. По дороге Артур наткнулся на ратников и на миг остановился, вглядываясь в черную массу. Их было много, напомнил разум, — слишком много для целого отряда, не то что для одного Артура. Артур погладил меч. Прохладная рукоять сама легла ему в ладонь, будто давно просилась в руки. За последние несколько недель он повидал много такого, перед чем разум отступал в бессилии. И когда меч шепнул ему: "Иди", — Артур взял его наизготовку и пошел. Он едва остановился, когда остатки разметанного, иссеченного черного воинства сложили перед ним оружие. Обвел их глазами, ища знаки непокорности. Не нашел, кивнул — милуя, отпуская — и пошел дальше. Он знал, кого там встретит. Откуда-то знал даже, в каком обличье. Отстраненно подумал: а жаль, не смогу выспросить, что это еще за колдовство такое, — и занес меч для удара. Сражаться с серым всадником оказалось проще, чем было бы с королем в его настоящем обличье. Чуждый, пугающий, он не вызывал того жаркого томления, той собачьей покорности. Но Артур знал, кто на самом деле скрывается под чародейской маской. И поэтому Артур проиграл. Удар косы, каким-то чудом пришедшейся по животу тупой стороной лезвия, разом выбил из Артура дух, отшвырнув его, будто детский мячик, и приложив о скалы. Из глаз посыпались искры, висок, ударившийся об острый камень, прошило резкой болью — будто гвоздь в голову загнали. Артур лежал, пытаясь вдохнуть — получалось плохо, — и слушал утробный голос чудовища — и видел битву. Сознание будто раздвоилось. Телом Артур по-прежнему был на холодных, скользких, мокрых скалах, видел двоящуюся темную гору силуэта врага над собой и сражался за каждый глоток воздуха, как в последнем бою. И в то же время перед ним бушевала другая схватка — оконченная двадцать лет назад, но оттого не менее реальная. Артур знал, чем она закончится. Но, глядя на отца, готовящегося в поражении одержать свою последнюю победу, Артур вдруг подумал: Да кто, к черту, сказал, что ничего нельзя изменить? Меч уже падал на отца — светлой молнией, стремящейся в шею. Артур был далеко, Артур не успел бы его перехватить — потому что это было невозможно. Что такое "невозможно", какой дурак это придумал и с чего мне его слушать? Невозможно перехватить меч, несущийся к цели в нескольких ярдах от тебя. Невозможно забрать деньги у викинга. ("Но как, Артур?..") Да просто Артур решал — и делал. Только и всего. Меч сам упал в руку, будто ждал именно этого. Отец улыбнулся и растаял в волглой тьме. Артур открыл глаза. Закашлялся. И посмотрел на Вортигерна. — И долго будешь меня так держать? — ядовито спросил Вортигерн, попытавшись пошевелить руками. Безуспешно: уж Артур постарался от души, вспомнил все узлы, которым его в детстве учили подвыпившие моряки. — Пока не станешь покладистым, как стельная корова, — Артур отошел на пару шагов, оценил творение рук своих, распростертое на кровати, и довольно прицокнул языком. — Ну, бывай, дядя. Не скучай тут. — Погоди! — запоздало крикнул Вортигерн, но Артур уже вышел и затворил за собой дверь. Глухо брякнули ключи, послышались удаляющиеся шаги, а затем все стихло. Вортигерн выругался, чтобы отвести душу, и огляделся. Похоже было на то, что его запихнули в первую попавшуюся комнату, и прежде в ней жил явно не дворянин. Постель была довольно широкой, но жесткой и бедной; небогатая утварь — деревянной или глиняной. Краем глаза Вортигерн заметил ночной горшок — судя по стоявшему в комнате запаху, не пустой. Вортигерн поморщился и поневоле подумал, что будет делать, когда его самого позовет телесная нужда. Все-таки Артур очень хорошо умел вязать узлы. И куда он, черт побери, его притащил? После поединка Вортигерн едва соображал, и у него не хватило сил следить за дорогой. Удивительно еще, что Артур так бодро держался на ногах — все же их обоих приложило так, что Вортигерн еле передвигал ноги. Признаться, когда Артур оставил его одного, Вортигерн почувствовал немалое облегчение… отчего-то смешанное с разочарованием. Он был силен, его племянник. Одного удара великим мечом плашмя хватило, чтобы сбить Вортигерна — в его-то демоническом обличье — с ног и выбить из него дух. Пока он пытался отдышаться, Артур присел подле него, с любопытством разглядывая его личину. Вортигерн с усилием повернул к нему голову, сгорая в демоническом жару. Артур усмехался. — Эх, дядя, дядя, — сказал он. — Что же ты наделал. Что ты с собой сделал, а, мой прекрасный? Рука Вортигерна бессильно шевельнулась в поисках косы. В этом обличье зов истинного слышался приглушенно, но даже рев дьявольского пламени не мог перебить его пение. Артур проследил глазами за его движением — и взял его ладонь в руки. Огромная, вдвое больше Артуровых, она дернулась, будто от боли, когда Артур прижался к ней губами и погладил, печально и нежно. А затем вздрогнула — и начала светлеть, уменьшаясь. Связь была установлена. Пока Артур тащил его незнамо куда, Вортигерн из последних сил пытался собраться с духом перед новым испытанием. Но Артур не стал брать его на ложе и даже не выказывал особого волнения, пока вертел его так и сяк, связывая по рукам и ногам. Сегодня много что пошло не так, но почему-то именно из-за этого безразличия Вортигерну стало настолько обидно, что теперь он в голос выругался в пустой комнате последними словами и откинулся затылком на не особо чистую подушку. Попытался решить, что делать дальше. Но связан он был надежно, а магии в нем после сегодняшней битвы осталось настолько мало, что Вортигерн едва чувствовал под кожей слабые искорки. И... он был измотан. Измучен до предела, душевно и телесно. Свежей раной горела память о Катии, любимой дочери, убитой собственными руками; и убитой напрасно. Саднила освежеванная гордость короля, потерявшего королевство, и воина, проигравшего схватку. А пуще всего — сосущей судорогой, стылой пустотой под сердцем — терзала связь, установленная, но не завершенная. Артур получил его и не взял. Истинный, которого Вортигерн так долго отшвыривал от себя, теперь сам отбросил его, как надоевшую игрушку, и ушел прочь, оставил — побежденного — одного во тьме. У Вортигерна уже не оставалось сил лгать самому себе, так что он просто вздохнул и признал, что это было чертовски больно. Попытался повернуться на бок, не сумел и зло заснул. Едва проснувшись, он понял, что больше не связан. Пошевельнулся на пробу и почувствовал, что до сих пор лежит на толстых грубых веревках. Значит, их не развязали, а просто разрезали. Открыв глаза, он сразу наткнулся на взгляд Артура. Тот, присев на корточки перед кроватью, немигающе следил за ним, и лицо его было непроницаемо. Заметив, что Вортигерн проснулся, он громко вздохнул. — Ну, и что мне с тобой делать? — спросил он, будто ни к кому не обращаясь. Он был в одной простой сорочке и штанах, без доспеха, и горло, белое в свете луны, было беззащитно обнажено. О, если бы у Вортигерна был сейчас нож. Но ножа ему не оставили — из оружия у него были только руки. И Вортигерн не обманывался насчет исхода их с Артуром поединка. На миг он все же позволил себе помечтать. О, как сладко было бы вцепиться в эту шею, сжать, передавить горло под хруст позвонков… Он вытянул руку и легко провел пальцами по шее Артура. Тот тяжело сглотнул, следя за ним расширившимися зрачками. Вот только перебороть бы еще то темное, звериное, что поднималось из нутра с утробным рыком: "Мое!" Потому что Артур был его. Вортигерн знал это всей своей кровью, певшей в жилах от его близости, знал плотью, вздыбившейся ему навстречу. Артур подался к нему, затуманенным взглядом смотря только на Вортигерна, будто в мире не существовало ничего другого. И улыбаясь. Вортигерн узнал эту улыбку. Когда-то, двадцать лет назад, в ней не хватало трех зубов. Сейчас был полный набор — но она по-прежнему светилась все тем же неподдельным, безграничным счастьем. Вздохнул, остатками разума кляня свою слабость. И потянулся навстречу, потому что сейчас легче было бы умереть, чем остаться на месте.