Борьба за независимость

Трястись в переполненной маршрутке, временами соприкасаться частями тела с теми, кто пытается вылезти из этого Ада, и при этом слышать переругивания там, впереди — невыносимо. Рома невольно задавался вопросом — на кой чёрт он не может просто попросить Виталия отвезти его в институт? А потом вспоминал о подруге, что сидит рядом, которую сгноят в этом Аду старушки с "социалками" и сварливые тётки, качал головой и продолжал ездить. Образ бедного несчастного мальчика треснул бы по швам, стоило бы заявится в институт на "Рено" с личным водителем. Пусть машина и не бизнес-класса, но студенты чаще всего не располагают и машинами вовсе, не то, чтобы иномарками и личным шофёром. Потому он прилежно по утрам катался в маршрутке номер шесть на пару с Мариной, а вечером ходил пешком, иногда провожал друзей Дани, которые стали и его приятелями. Лишь в самых крайних случаях он разъезжал на машине. Утро понедельника не было крайним случаем. По крайней мере, так сейчас казалось Роме. Он стоял и держался за спинку сидения Марины. Та сидела в наушниках и смотрела в окно безучастным взглядом, который в её этих больших очках казался еще обреченнее. Сам Ромчик думал о чем-то расплывчатом и несерьезном, мысли перебегали с одной темы на другую. Изучал внимательным взглядом пассажиров, когда это надоело — обратил внимание на Марину. Вспомнил, как она пыталась ему понравиться, как ужасно ревновала ко всем, даже к парням. Не зря, впрочем, она это делала — все же парень сжалился над ней и рассказал о своей ориентации. Та, кажется, поняла и более приставать не стала. Но тяжелые взгляды, которыми она одаривала Даню Корнилова, говорили о том, что никуда чувства не делись. Наверно, несколько дней в институте только и говорили об их отношениях. Больше ничего сплетников не интересовало. Потом резко переключились на вдруг изменившегося Корнилова. Обсуждали, что же произошло. Никто почему-то не связывал это с Ромой, хотя эта версия была более логичной, чем мафия или наркотики. Не так долго знал Юрченко этого парня, но почему-то с полной уверенностью мог сказать: тот бы никогда к наркотическим веществам не прикоснулся. Такие не хотят от чего-либо зависеть. При мысли о Дане парень усмехнулся, опустил голову и заметил блеск на полу. Прищурился, немного подвигал головой. Искусственный свет отражался от какой-то вещи, что лежала на полу. Рома присел на корточки, пошарил рукой и напоролся на стекло. Более осторожно ощупал пол - и более ничего не обнаружил. Думал подняться — но все-таки двумя пальцами обхватил осколок и поднял его. Бутылочное. Тёмно-зеленое. — Это знак, — хмыкнул Рома и положил осколок в карман куртки. Такого же цвета были глаза у Дани. Цвет глаз людей всегда волновал Рому. Понравившимся ему людям он внимательно вглядывался в глаза. Собирая рядом с собой людей с разными оттенками, он чувствовал себя коллекционером. А таких тёмно-зеленых глаз он еще не видел. Сначала даже влюбился, как мальчишка. В глаза, еще даже не слыша человека, не познакомившись с ним, как следует. Но в коллекцию себе он забрал обладателя этих глаз. Пусть даже и насильно. Не это главное. Теперь он точно принадлежал ему. И зависел от него. Выполнял все пожелания. Теперь он даже был готов дать ему отсосать у него. Член он ему точно не откусит. Он стоял и улыбался мечтательно. Отвлекла его от мыслей Марина, бесцеремонно дернула его за рукав и сказала: — Наша остановка. Ничего против этого парень не имел. Давно уже пора валить из этого Ада. Так хотелось это сделать, что он даже позабыл о своей хрупкой комплектации, полез против мужчины и закономерно тот его даже не почувствовал. Пришлось заявить о себе голосом. Тот услышал, что-то пробурчал про современное поколение, но все же пропустил. А там, где прошел Рома, пройдет и Марина. Свежий ветер пробежался по покрасневшему лицу друзей, растрепал волосы Марине, тоже самое сделал и с шевелюрой Ромы. Парень вдохнул с наслаждением прохладный воздух и пошел вперед. За ним засеменила девушка. После относительно спокойных выходных хотелось новых ощущений. На первой паре Рома сидел и думал о том, стоит ли доверить Дане самое дорогое, что у него есть. Возможно, что это смирение является показушным, и этот хулиган только ждет момента, чтобы отомстить за прошлые унижения. Перспектива лишиться полового органа из-за какого-то придурка была не самой радужной, даже если риск был не таким большим. Зато как это ударит по его самолюбию! Из-за таких раздумий часть лекции была пропущена мимо ушей и тетради. Он бросил выразительный взгляд на Марину и решил взять у неё тетрадь, чтобы переписать. После первой пары вышел и первым делом решил отыскать компанию четверокурсников, а там и Даню найти будет легче. Прогулялся по первому этажу, заглянул в столовую, затем поднялся на второй и прогулялся по коридору. Только после этого он обнаружил взлохмаченного и серьезного Мишку Семёнова, который несся куда-то. Роме чудом удалось выловить его и спросить, где все. В ответ он получил такой выразительный взгляд, что понял сразу — что-то произошло. А задумчивость парня только еще больше заинтриговала Юрченко. Наконец Миша после недолгой паузы выдал: — Корнилов в больнице. Неуверенно потоптался на месте, не зная, что же делать. Идти дальше, или же нужно что-то еще сказать? Взглянул в глаза Роме, в удивленно расширенные, и спросил: — Ты не знаешь, из-за чего? Брови парня удивленно поползли, и он спросил: — Почему я должен знать? Миша хотел брякнуть, что, мол, они же встречаются, но сейчас застеснялся об этом говорить, просто пожал плечами и наконец ушел, чувствуя себя совсем неудобно. Впрочем, о разговоре с Ромой он забыл через пять минут, после того, как встретился с Андреем. А вот Рома не забыл. Более того, Рома догадывался, из-за чего Даня оказался в больнице, но думать об этом не хотелось. Как-то сама собой рука потянулась в карман, и он вытащил оттуда стёклышко. Внимательно на него взглянул, повертел в пальцах и мрачно хмыкнул. Ничего он сказать не мог. Сделать — тоже. А хотя... К концу дня уверенно люди говорили о попытке самоубийства. Кто об этом рассказал? Всегда сложно найти того, кто пустил слушок. Но версия этого человека наиболее всего походила на правду. Стоит только вспомнить, в каком душевном состоянии в последнее время находился Даня. Снова пошла речь о причинах, которые могли бы толкнуть его на этот шаг. И опять ничего, приближенного к правде, Рома не услышал. Едва ли не единственным во всем институте (а то и на всем свете), кто понимал, из-за чего он мог это сделать, участвовал в обсуждениях минимально. Но все пары он думал лишь о том, как он там. Мысли сбивались с рабочего ритма. Рука переставала сама собой писать, когда вновь об этом начинал задумываться Рома. А не думать о Дане он не мог. Сначала было искреннее изумление, затем злость. Если бы всё получилось, то игрушка бы ушла из его жизни раньше, чем он успел бы наиграться. Да и какое право он имеет лишать себя жизни? Потом появился реальный страх за жизнь парня. А если в больнице он в тяжелом состоянии? Если он на грани жизни и смерти? До конца занятий он не выдержал, незаметно сбежал с последних пар и позвонил Виталию. Наступил тот самый, крайний случай. В конце концов, парень еще не знал, в какой больнице находится Даня. В городе их было две, и находились они в совершенно разных частях. Когда он садился в машину, то успел словить удивленные взгляды знакомых. Но думать о них никак не получалось. Все мысли рано или поздно приходили к Дане Корнилову и его состоянию. Больница, в которую он поехал первой, оказалась той самой. Однако он столкнулся с тем, что никто не собирался пускать его в палату к парню. Как бы он не уговаривал, какие суммы не предлагал, всё было тщетно. Однако ему порекомендовали прийти через пару дней, когда посещения все же будут разрешены и состояние больного улучшится. В своем особняке парень рвал и метал. Кидался бокалами, избивал подушки за неимением боксерской груши, на повышенных тонах общался с отцом по телефону. Волновался. Сам не знал, почему, но все же беспокоился и надеялся на лучший исход. А ночью, глядя в белый потолок и анализируя все произошедшее сегодня, вдруг тяжело вздохнул и признался, что влюбился. Как там в пословице? Имея — не ценим, теряя — плачем? Что-то примерно похожее происходило с Ромой. К вечеру следующего дня он заказал бутылку дорогого коньяка. Долго смотрел на янтарную жидкость, решался. Наконец налил себе стопку, держал её долго в руке, прежде чем зажмуриться и выпить залпом. Оставшуюся бутылку он милостиво отдал Виталию, который не посмел отказаться — в противном случае хозяин грозился вылить алкоголь в унитаз. Весь оставшийся вечер он просидел, бесцельно глядя в стену, и размышлял, как же это всё произошло. Что он сделал не так? А потом вспомнил и понял, что не заладилось у них всё еще с начала. Изнасилование — не самый лучший способ расположить к себе человека. Но, с другой стороны, отказываться от таких замечательных потребительских отношений не хотелось. А любовь — это ведь другое... по крайней мере, так думал Рома, вспоминая множество книг из классики, которую он прочитал от корки до корки. Через пару дней он наплевал на институт и едва ли не с утра заявился в больницу. Под его напором было невозможно устоять, тем более, что вчера Даню успела навестить его группа во главе с куратором, а значит, одного Рому они точно впустят. Ворвался с мандаринами в палату и фирменной улыбкой. Встретился с ошарашенным взглядом Дани и пожал плечами. Сел на табуретку и хмыкнул: — Не ждал? Тот ненадолго задумался, потом отвернулся от Ромы в сторону окна. При этом он не произнес ни единого звука. Однако парень успел отметить шрамы на шее, пару синяков на лице и общий усталый вид. В голову залезла странная мысль, что он давно уже не видел Даню, и даже забыл, какого это — каждый день наслаждаться сексом с ним. — Я тебя навестил, а ты... обидно, вообще-то. Ответом парню была лишь тишина. Улыбка с его лица исчезла. Как-то этот разговор он представлял себе совсем по-другому. В конце концов планировал извиниться, даже встать на колени. А тут на него не обращают внимание, не то, что не говорят с ним. — Ты пожалеешь об этом! Рано или поздно, ты вернешься в институт, а там мы встретимся. — Нет, — ответил ему Даня, даже не поворачиваясь к нему. Слишком твёрдо. В последнее время он видел разного Корнилова: униженного в конец, злого, самоуверенного. Но не такого спокойного и твердого. Ситуация, видно, выходит из-под контроля Ромы. А этот сукин сын даже не собирается с ним говорить! Тяжело вздохнул парень. На мгновение появилась глупая мысль. Ноги даже вздрогнули, готовые в любой момент подкоситься. Он упадёт на колени. Обратит внимание. Извинится. Наступит на горло своей же гордости. В полной тишине скрипнула табуретка. Рома поднялся с неё, оставил пакет с мандаринами рядом и молча ушел. Он не собирался прощаться. Он не собирался просить прощения. Он что-нибудь придумает. Впрочем, на следующий день он снова пришел в палату к Дане. Снова принёс мандарины. Скривился, когда увидел, что его вчерашний пакет лежит на тумбочке парня неразвязанным. Тот снова лежал лицом к окну, не к нему, и не собирался с ним говорить. Не реагировал ни на какие слова. Выслушал спокойно скрытые угрозы, непринужденные фразы и попытку завязать разговор. И всё также молчал, даже понять было нельзя — слушает ли он его или просто спит. На третий день Рома опять принес мандарины. Опять попытался разговорить Корнилова и потерпел в этом деле неудачу. Он встал с табуретки и вдруг рухнул на колени. — Ты хочешь это услышать? Хорошо-хорошо! Я извиняюсь... прошу прощения! Извини-извини-извини! Рома смиренно опустил голову, не глядя на парня. Изучал пол внимательно, слушал и ждал. Ничего не происходило. Наконец он поднял глаза на Даниила и увидел, как он внимательно смотрит на него, словно изучает. Пальцами барабанит по тумбочке. Отбивает какой-то знакомый Роме ритм. Наверняка формулирует свои мысли в нормальное, членоразделительное предложение. Наконец он открывает рот. Рома даже поддается вперёд, чтобы поймать эти слова. — Ты — полный долбаёб, если думаешь, что я действительно тебя прощу, — отчеканил Даниил Корнилов и скрестил руки на груди. Рома скользнул взглядом по шраму на его шее и нервно сглотнул. В этот момент он был согласен с Даней.