Шанс на Искупление 2

Войти в ночь легко. Здесь нет избытка обличающего света, а, следовательно, нет и боязни быть застуканным во всем своем постыдном несовершенстве. Глаза, готовые подмечать малейший ваш промах, плотно закрыты. Губы шевелятся, но с них доносится лишь непробудный храп. В этом плане ночь куда безопаснее дня, и попасть в нее, как уже говорилось, легко. Достаточно одного шага: из света во тьму, из тепла в холод. И это не просто смена декораций. Это переход из одного мира в другой, мистическая смена состояния, подлинное изменение сути вещей – иными словами, настоящая метаморфоза. Следуя за Господином Зеркало, Ольгерд чувствовал себя призраком, безымянным духом, невесть зачем оказавшимся в чужом теле. Недавний разговор жирной полосой перечеркнул его восприятие действительности, четко разделив все на «до» и «после». Он еще не знал, как к этому относиться, а потому довольствовался лишь самим актом произошедшей перемены. Пока же можно было наслаждаться той редкой свободой, которую дарит неопределенность. Неопределенность и отсутствие боли – не самая плохая из возможных комбинаций, верно? Он зацепился за эту мысль, повис на ней, как на тоненькой ветке над пропастью, когда не удержался и посмотрел вниз - пальцы слабеют, а из желудка к горлу поднимается волна веселящего ужаса, и отпустить руки кажется самой естественной вещью на свете, за которой может последовать лишь полет… в неизвестность, в смерть, но ведь пока летишь, этого не замечаешь. Пока ты способен испытывать страх – ты жив, а со смертью уйдет и это. Выходит, нет смысла бояться? Ольгерд потряс головой, пытаясь привести мысли в какое-то подобие порядка, и на прощание оглянулся на увешанную сверкающими безделушками дверь. Где-то там осталась музыка, оживленные голоса и загадочный человек, с которым его непредвиденно свел случай. Впрочем, непредвиденность как таковая существовала только для него. Ясное дело, не для Господина Зеркало. - Почему он назвал тебя другом? – спросил Ольгерд. - Почему ты спрашиваешь? – откликнулся о’Дим. Шаги его были легкими и беззвучными, в противоположность тяжелому прикосновению, отголоски которого Ольгерд еще чувствовал у себя на плече. - Потому что… Мне показалось, он совсем тебя не боялся. - Так тебе показалось? Ольгерд задумался. - Не сразу. Но потом, когда он узнал тебя, это его как будто успокоило. - А ты? - спросил Господин Зеркало, смерив его пристальным взглядом. – Ты боишься? - Конечно. Я ведь не совсем дурак. - Мне нравится, как ты об этом говоришь. Спокойно, без тени смущения. Немногие способны признаться в слабости, не потеряв при этом лицо. Ольгерд хмыкнул. Похвала была похожа на ноготь, сковыривающий зудящую коросту. Плевать, что потом будет только хуже. Один ослепляющий миг наслаждения этого стоил. - С недавних пор. Раньше я так не мог. - Что-то изменилось? - Может, теперь мне просто нечего терять, - сказал он, засовывая руки в карманы. Они снова стояли на перекрестке, выжидая, пока красный огонек сменится на зеленый. Мимо с оглушительным ревом сновали автомобили, как разъяренные быки, в которых тычут копьями, чтобы еще больше их раззадорить. - Значит, по-твоему, только дурак может назвать меня другом? – с усмешкой спросил о’Дим. - Нет, - ответил Ольгерд. – Не только. Он все никак не мог оторвать глаз от бесконечного потока железных коробок на колесах, в которых проносились миллионы чужих жизней, таких разных и похожих одновременно. Двигающихся к конечной точке, за которой подстерегает бесконечность. Он тоже двигался туда, или, скорее, падал, с все нарастающей скоростью срываясь под откос. Ветка, за которую он все это время так отчаянно цеплялся, уже хрустнула, и теперь оставалось только ждать неизбежного. – Меня поразило не это. В конце концов, он ведь мог обманываться, мог смотреть на тебя и видеть всего лишь одно из отражений. Все дело в том, как он на тебя смотрел. Как будто он видел тебя… настоящего. Но не то, что однажды видел я, – быстро прибавил он, поежившись от воспоминания. – Или не совсем это… Не знаю. - Просто тебе это не нужно. А раз так, то и незачем ломать себе голову. Однако что-то не давало ему вот так запросто отбросить эту бесполезную, по словам о’Дима, головоломку. Может статься, и обычное упрямство. Поэтому еще какое-то время Ольгерд продолжал мысленно вертеть ее, поворачивая то так, то этак, пока красный, наконец, не сменился зеленым. Они пересекли широкую ленту дороги под горящими взглядами застывших хромированных чудовищ. Потом пришли туда, где все это время их терпеливо дожидалось еще одно. Дверцы распахнулись, словно крылья гигантской божьей коровки, готовящейся вспорхнуть в черноту ночного неба. Не дожидаясь приглашения, Ольгерд занял свое прежнее место. Господин Зеркало провел рукой над панелью, и все загудело, затряслось мелкой дрожью - снаружи и внутри. Новое положение вещей доходило до Ольгерда постепенно. От обилия впечатлений он далеко не сразу вспомнил, с чего началось их приключение. И чем оно должно закончиться. По груди скользнул ремень, вдавливая его в спинку кресла. Он облизал губы, с которых уже рвался привычный вопрос. По глупому суеверию – иначе не назовешь – ему все еще казалось, что, не задавая его вслух, он каким-то образом сможет избежать последствий. - Ну? Ольгерд медленно повернул голову. Господин Зеркало улыбался – причем так, что пульс у него сразу подскочил и забился о черепную коробку, молотя по ней крошечными кулачками. «Выпусти меня, выпусти меня» — вот как это звучало. Он закрыл глаза, выдохнул. Радовало одно – больше не нужно было притворяться. Кажется, он даже скучал по этому. По той самой искренности, о которой не раз говорил о’Дим. - Что? – спросил он. - Тебе понравилось? - Это было… интересно, - язык едва шевелился во внезапно пересохшем рту. - И поучительно, верно? - Да, - сказал он. – Я кое-что для себя уяснил. - Например? - Например, что не каждую душу можно спасти. И что некоторые находят утешение во тьме, да еще и оказываются вполне довольны своей участью. Впрочем, эта мысль не новая. О’Дим приподнял бровь. - Занятный вывод. Надеюсь, он принесет тебе пользу. Автомобиль пришел в движение, съезжая на дорогу. Под колесами едва слышно захрустели мелкие камешки. Затем почти без перехода они развили головокружительную скорость. На этот раз Ольгерд не испытал прежней эйфории. Он закрыл глаза, ловя ускользающее от него дыхание. Ни один вдох не давал достаточно воздуха. - Можно открыть окно? - Можно, - кивнул о’Дим. Стекло послушно уползло вниз. Ольгерд подставил лицо ветру. Тот бил его по щекам хлесткими, упругими ударами, напрасно пытаясь привести в чувство. С дерзким, бравирующим «вжух» им навстречу неслись другие автомобили. Они больше не казались ему загадочными. Теперь он сам был частью паутины сияющих огоньков – двигался с одного ее конца на другой. С каждой секундой на дюйм ближе к смерти. Внутренности скрутило скользким холодом, потом отпустило. Короткий промежуток - и снова. Он подумал, что вот оно, началось: он все-таки сходит с ума. «Как это будет?» - хотел спросить он, но ветер, как ловкий уличный вор, подхватил слова и унес их прежде, чем они сорвались с его губ. Может, это было и к лучшему. Он, конечно, не мог знать, как именно Господин Зеркало решит подойти к делу, но общее представление у него имелось. И снова чьи-то скользкие пальцы стиснули его изнутри. На этот раз хватка не разжималась долго – до тех пор, пока бешеная скорость вдруг не сменилась плавным скольжением. Они остановились у подножия какого-то странного здания. Больше всего оно напоминало помесь дворца с муравейником – сотни вытянутых, украшенных лепниной окон выбрасывали во тьму длинные лучи света, как будто в каждом из них притаилось по крошечному солнцу. Многие были завешены шторами, и тогда свет окрашивался в тревожно красный. Автомобиль в последний раз всхрапнул и заглох. - Приехали, - непонятно зачем оповестил о’Дим. Ольгерд не шелохнулся. Нужно было всего лишь сдвинуться вбок и выбраться наружу через низенькую дверцу, предварительно пригнувшись, чтобы не задеть ее головой. Но сейчас это действие казалось невыполнимым. Снизу доверху его как будто заполнила аккуратная горка колотого льда – того самого, какой сыплют в вазы с устрицами. Раньше (невообразимо, почти неприлично давно) ему доводилось видеть такие на светских приемах, когда он еще их посещал. Однако прежде, чем он сумел хорошенько предаться воспоминаниям, Ольгерд с изумлением обнаружил у себя под ногами тротуар. Словно тело, устав ждать команды, решило взять над ним контроль. Он покосился на Господина Зеркало. - Ненавижу, когда ты так делаешь. - Я сделал тебе одолжение. Не то, ручаюсь, ты бы проторчал здесь до самого утра. - Куда мы идем? – он все-таки задал этот проклятый вопрос. Теперь от него уже было не отвертеться. Ледышки противно звякнули, царапая его изнутри острыми краями. О’Дим отвернулся и пошел прямо к огромным резным дверям. Ольгерд последовал за ним, переставляя одну за другой одеревеневшие ноги. Что-что, а ходить он еще не разучился. Внутри, к его облегчению, оказалось тихо и безлюдно. Кроме мягкого ковра и украшавших стены тусклых светильников, глазу было не за что зацепиться. В полной тишине они миновали длинный коридор и уперлись в тупик, состоявший из куска стены и небольшого стола из гладко отполированного темного дерева. На столе покоилась аккуратная стопка исписанных бумаг и странный прибор, применение которого Ольгерд затруднялся угадать. Сразу позади стола на стене висело огромное зеркало, почему-то без рамы. Он поспешно отвел взгляд. - Здесь никого нет. - Пока нет, - загадочно сказал о’Дим. – Нам лучше идти дальше. - Но… - Хочешь увидеть фокус? Не дожидаясь ответа, он подошел к стене и надавил на нее пальцем. Раздался мерный механический шум, и часть стены отъехала в сторону, являя взгляду небольшую, шагов на пять, комнату. - Прошу. Они вошли, и хитроумная конструкция с шорохом уползла на место, замуровав их внутри. После легкого толчка комната медленно поползла вверх. Ольгерд сглотнул. По ощущениям его желудок остался где-то внизу. - Где это мы? – спросил он. - В лифте, - О’Дим улыбнулся, небрежно облокачиваясь о стену и словно не замечая его растущего беспокойства. – Неплохая альтернатива для тех, кто ненавидит лестницы. - Но ты-то их любишь. - Ты очень наблюдателен. - В них есть какой-то особый смысл? Или это просто дань вкусу? Господин Зеркало подался вперед – немного, всего на несколько сантиметров, но и этого оказалось достаточно, чтобы пропало всякое ощущение разделяющего их расстояния. Ольгерд остался стоять, где стоял, игнорируя внутренние позывы к бегству. - Просто удивительно, какие вопросы вас волнуют, - почти пропел о’Дим, глядя ему в глаза. - Нас? - Вас. Тебя, Геральта. Кстати, у нас с ним тоже состоялся весьма интересный разговор. Незадолго до нашей встречи в святилище. Знаешь, что он у меня спросил? Ольгерд покачал головой. Собственный язык вдруг показался ему дохлой змеей, которую он зачем-то таскал во рту. - Он спросил меня, почему я полюбил время. Из всех вопросов, которые мне когда-либо задавали, этот показался мне самым забавным. Вот скажи мне, как можно не любить время? Комната продолжала ползти вверх. Он не мог видеть, как высоко они уже поднялись, но предполагал, что достаточно. Даже при относительно медленной скорости подъема они должны были миновать уже не один десяток этажей. Со второй попытки язык все-таки повиновался. - Это что, риторический вопрос? - Нет, - усмехнулся о’Дим. – Не риторический. - Ну, все не так… не так просто. Люди обычно не задумываются о времени, пока не становится слишком поздно. Казалось бы, простая истина, но это только на первый взгляд. Из тех, что не поймешь, пока не прочувствуешь на своей шкуре. В этом наша глупость. - Глупость? - повторил о’Дим. – Нет, я бы так не сказал. Глупость предполагает, что у ее обладателя был или есть шанс от нее избавиться, стать умнее. А то, о чем говоришь ты, всего лишь любопытный парадокс, заложенный в вас от природы. Если бы не он, вы не доживали бы и до сознательного возраста. - Почему? - Невозможно жить, заранее зная, что обречен. Вспомни нашего недавнего приятеля. Каким-то образом он умудрился обойти этот парадокс и в результате видел вещи такими, какие они есть. В том числе и неизбежность смерти. Выходим. Ольгерд так заслушался, что не заметил, как распахнулись двери, пропуская их в еще один полутемный коридор. Ему не нужно было оглядываться – он знал, что о’Дим идет за ним по пятам, идет тихо и бесшумно, как тень. Стоило огромных усилий не сбиваться с шага и игнорировать щекочущий холодок между лопаток. Ему не нравилось выпускать Господина Зеркало из поля зрения. Навязчивая идея не переставала напоминать о себе, посылая в мозг четкие и ясные обрывки воспоминаний. Теперь, когда они снова остались наедине в огромном и словно вымершем здании, эта идея вгрызлась в него с новой силой. - Так что там с лестницами? – спросил Ольгерд, уцепившись за единственную доступную ему соломинку. - C лестницами? – голос прозвучал куда ближе, чем он ожидал. Он звучал ровно и все еще по-человечески. В нем были краски. В том, другом голосе их не было. – Да, их я тоже люблю. На мой взгляд, они как нельзя лучше отражают устройство мироздания. Возьми любой процесс, будь то получение знаний или жизнь сама по себе, и ты увидишь, что он состоит из ступеней, без преодоления которых невозможно добиться результата. Коридор вел прямо, никаких поворотов. Только бесконечная дорожка ковра под ногами и двери, с арифметической точностью утыканные по бокам. - А дальше? – спросил Ольгерд. – Что происходит, когда кончаются ступени? - Ступени никогда не кончаются, Ольгерд. Заканчивается дыхание у того, кто по ним поднимается. Даже самые сильные ноги в конце концов предают ходока. Это, увы, неизбежно. - Один из законов, о которых ты говорил? - Верно. Приятно иметь такого благодарного слушателя. Следующая дверь направо. - Что? - Наша дверь – следующая направо. Ольгерд остановился возле нее - такой же непримечательной, как все предыдущие. На табличке отсвечивали металлом три стертые до неузнаваемости цифры. Господин Зеркало коснулся двери рукой, и она бесшумно отворилась. Внутри было темно. Ольгерд сразу узнал эту темноту. Она не принадлежала ни одному миру в отдельности и одновременно принадлежала всем. Теперь она ждала его, чтобы уже никогда не выпустить из своих объятий. С колотящимся сердцем он застыл на пороге, насколько возможно оттягивая неизбежное. А потом о’Дим подтолкнул его в спину, и он сделал шаг вперед. Вот и все, что требовалось, чтобы по-настоящему войти в ночь. Ольгерд обернулся в надежде поймать исчезающий луч света, но опоздал. Дверь захлопнулась. - Проходи, - сказал Господин Зеркало. - Чувствуй себя как дома. К чему все эти церемонии, подумалось ему, если мы оба знаем, чем все кончится? Однако, наученный горьким опытом, он не стал просить о’Дима прекратить притворство. Еще недавно он принял бы искреннее радушие, звучащее в чужом голосе, за искусную подделку. Теперь он понимал, что это не так. Невозможно подделать то, о чем не имеешь представления. Все равно что пенять на зеркало за то, что оно лишь отражает, не проявляя инициативы. - Очень убедительно. О’Дим усмехнулся. - Долгие годы практики. По-твоему, много бы сделок я заключил, если бы не умел убеждать? Ну, смелее, разувайся. Ольгерд послушно стянул с себя ботинки. Снова оглянулся, пытаясь хоть что-то разглядеть в кромешной тьме. - Можно зажечь свет? Если тебя не затруднит. Пассаж, достойный аплодисментов. В его нынешнем состоянии с него сталось бы заикнуться, а то и вовсе потерять дар речи. Как-никак, такое с ним уже случалось. - Разумеется. Ольгерд ожидал появления своего старого знакомого - оранжевого светлячка, но вместо услышал тихое шипение разгорающегося фитиля. К его удивлению, из темноты нарисовалась вполне обычная комната, обставленная не без претензии на уют. О’Дим прошел вглубь и поставил подсвечник на стол. - Хватит с нас искусственного света, - заметил он. – Этот куда приятнее, не находишь? - Да, - сказал Ольгерд. – Гораздо лучше. Он медленно обошел комнату, оглядываясь по сторонам со сдержанным любопытством. На стенах висело несколько картин в тусклых золоченых рамах. Ни одна не была ему знакома, но всех их объединяло некое общее настроение. Большинство изображали людей, или, лучше сказать, человекоподобные фигуры. Неестественно длинные, облаченные в черное, с белыми пустыми овалами вместо лиц, они будили в нем тревогу. Но больше всего его внимание привлек другой сюжет: под открытым небом на широком и неожиданно зеленом поле стояла хрупкая женская фигурка в белом платье. Аккуратную светловолосую головку украшал цветочный венок. От картины веяло холодом. - Нравится моя коллекция? – спросил неслышно подошедший о’Дим. - Впечатляет. А кто изображен на этой? - А, - в голосе Господина Зеркало послышалась улыбка. – Тебе стоило бы спросить о ней Геральта. Они, знаешь ли, встречались, - он помолчал, в свою очередь задумчиво разглядывая полотно. - А вот вы вряд ли встретитесь. - Потому что я задолжал тебе душу? - И поэтому тоже. Ольгерд кивнул. Незнакомка в белом платье вдруг перестала его интересовать. - Так, значит, мы уже вернулись… обратно? - Да, хоть и не совсем туда, откуда пришли. Я подумал, тебе будет интересно напоследок сменить обстановку. Но изнанка есть изнанка, как ни крути. Напоследок. Интересно, что именно подразумевалось под этим словом? Что еще, кроме одной крайне неприятной процедуры, упоминания которой ему до сих пор удавалось избегать? - Изнанка? – переспросил Ольгерд, единственно из желания поддержать диалог. Его слишком тревожило ближайшее будущее, чтобы и дальше пытаться проявлять искреннее любопытство. - Моя среда обитания, - пояснил о’Дим. – Так или иначе она существует в каждом мире. Это позволяет мне везде чувствовать себя как… как рыба в воде. - Должен сказать, эта еще выглядит довольно безобидно. По сравнению с предыдущей. Это было правдой. Несмотря на кажущуюся мрачность, место дышало покоем. Со стороны большого, не обремененного занавесками окна, доносился слабый шум. Ольгерд вдруг почувствовал почти непреодолимое желание подойти к нему и выглянуть наружу. - А чего ты ожидал? – спросил о’Дим. - Твой мир вообще не самое приятное место для жизни. - Может, и так, но люди-то везде одинаковые. Ты и сам так сказал. Взять хоть того приставалу. О’Дим рассмеялся. - Все никак не забудешь? Не волнуйся, кроме нас здесь никого нет. Это я тебе гарантирую. Брошенное вскользь обещание не внушало спокойствия, но Ольгерд не чувствовал в нем и затаенной угрозы. Кроме того, у него больше не было никакого желания вникать в скрытый смысл слов. Он уже знал, что под всем этим ворохом тайн и загадок не найдет ничего, кроме стертой от времени зеркальной поверхности. - Позволишь еще осмотреться? – спросил он. О’Дим кивнул. Помедлив, Ольгерд приблизился к уже давно манившему его оконному проему и с легкой опаской поглядел вниз. Стекла не было, но воздух снаружи совсем не отличался от воздуха внутри. Преодолев первоначальное головокружение, далеко внизу он смог различить множественные светящиеся очертания, словно выведенные чьей-то рукой на живой карте: дома, автомобили, фонтаны. Ему показалось, он даже видит крошечные, спешащие куда-то фигурки. При этом видение было немного размытым и периодически подергивалось, как будто он смотрел на все сквозь толщу воды. Незначительные искажения, тем не менее делающие знакомую реальность чем-то диаметрально противоположным. Изнанкой. Он отстранился, раздавленный этой кажущейся досягаемостью и почему-то чувствуя себя обманутым. Чем дразнить себя бесполезными фантомами, не лучше ли быстрее со всем покончить? - Хорошая ночь, - сказал он. Вернее, услышал свой голос, произносящий то, что он даже не успел еще облечь в мысли. - Наверное, одна из лучших… - С тех пор, как ты мы встретились? Он обернулся. Господин Зеркало сидел, небрежно закинув ногу на ногу, на подпирающем стену кожаном диване и с преувеличенным интересом изучал потолок. Глядя на него, трудно было вообразить, что очень скоро, через отрезок времени, измеряемый минутами, он снова займет место палача в бесконечном спектакле этой растянувшейся на вечность казни. - Нет. Просто одна из лучших. Он сказал это тихо, с несвойственной ему в общем-то осторожностью. Словно боясь спугнуть что-то неопределенное, повисшее между ними в воздухе. Хрупкое, как сон. - Я не понимаю, о’Дим. - Не понимаешь? Господин Зеркало смотрел на него – так, как делал уже бесчисленное количество раз, но каждый раз в этом взгляде появлялось что-то новое, прежде незамеченное. Было трудно не сломаться, не согнуться пополам перед чудовищной силой, которая шла из самой его глубины. Таким мог быть взгляд бога. Таким мог быть взгляд дьявола. Видящий насквозь, проникающий в самые затаенные уголки вашей души. - Я… - он осекся. Продолжение казалось невозможным. Да и разве он смог бы передать, что чувствует? - Ну же, говори. Раз уж у нас ночь откровений. - Я больше не могу тебя ненавидеть. Хотел бы, но не могу. Что-то изменилось. Мне даже кажется – не смейся – что я начинаю понимать тебя. Не до конца, конечно, но что-то такое я уловил. - Да? И что же ты уловил? - Ты не воплощение зла. Авторы трактатов ошибались. Они… Они не знали тебя так, как я. О’Дим не изменился в лице. Потом молча поманил его пальцем. Ольгерд подошел, двигаясь непривычно плавно в мягком полумраке. Он не знал, делает ли это по своей воле или же подчиняясь чужой – сейчас это было неважно. Это не вызывало в нем внутреннего протеста. Господин Зеркало гипнотизировал, притягивал его, как дно глубокого темного колодца. Как лицо мертвеца, от которого ни за что не оторвать глаз, хоть желудок и сводит от отвращения. Непривычно было смотреть на него вот так - сверху вниз. Какая-то глупая, вопиющая неправильность. Невозможно было стоять прямо, глядя в эти глаза. Еще секунда, и он упадет в них, утонет, задохнется - ему вдруг стали понятны вычурные эпитеты, которые так любили барды и поэты. Вот только во всем происходящем не было ни грамма поэтичности. Ощущение нехватки воздуха не было метафоричным. Как раз наоборот, оно было таким же определенным и материальным, как любой другой из существующих телесных процессов. И, надо сказать, столь же отвратительным. - Сядь, - сказал Господин Зеркало. Он похлопал ладонью подле себя, каким-то образом умудрившись избежать пошлости, обычно присущей этому жесту. «Долго еще это будет продолжаться?» - хотелось спросить Ольгерду, но вопрос опять потонул в завороженном молчании. Он опустился на диван, и податливая кожаная поверхность прогнулась, принимая его в себя. Новая ступень близости щекотала нервы. Они снова сидели рядом, точно так же, как совсем недавно, но обстоятельства изменились, а потому изменились и ощущения. Дело в отсутствии скорости, подумал он. Теперь мы уже никуда не едем. Эта остановка конечная. Он моргнул, а когда открыл глаза, увидел возникший из ниоткуда низкий, кокетливо убранный стол. Отбрасываемые свечами блики танцевали на округлых боках спелых яблок, искрились на вздувшихся соком иссиня-черных и нефритовых пузырях виноградин. Источая сладкий аромат, спиралью сбрасывали кожицу апельсины, словно разомлевшие от жары раздутые оранжевые змеи. Посреди всего этого великолепия горделиво возвышалась изящная ратуша бутылки, своей истертой этикеткой навевая мысли о давно позабытых эпохах, продолжающих жить лишь в ночных грезах безумцев и мечтателей. - Ну и к чему весь этот… натюрморт? - спросил Ольгерд. Голос вышел слегка придушенным, но вовсе не от того, что он был так уж поражен представшей ему красотой. - Как видишь, я воссоздал твою незаконченную картину. Ну и заодно немного ее улучшил. Нет предела совершенству - и прочее, и прочее. - Но зачем? О’Дим пожал плечами. - Разве всегда нужен повод? Мне это показалось подходящим моменту, только и всего. - Что ж, очень мило с твоей стороны. Ольгерд окинул стол нерешительным взглядом. Зрелище безусловно пробуждало аппетит, но также и навевало определенные опасения. - Не бойся, не отравлю, - со смешком сказал Господин Зеркало. – Бери, что нравится. Он не видел смысла и дальше ломаться, особенно теперь, когда вечно ноющая дыра у него внутри казалась еще шире от самого обыкновенного и пошлого голода. - А ты? – спросил он. - Будешь просто смотреть? - Могу присоединиться, если тебе так легче. - Сделай мне одолжение. Ощущение надвигающейся развязки не покидало его, несколько смазывая удовольствие от трапезы. Сам он об этом не заговаривал – не решался, ну а о’Дим, понятное дело, не упускал возможности потомить его неопределенностью. Кое-как набив желудок, он откинулся назад и позволил себе прикрыть глаза. Сквозь прорези ресниц пламя свечи казалось неестественно огромным. Оно дергалось, выходя за пределы, угрожая проглотить все в своем прожорливом раскаленном брюхе. Он вспомнил, как давным-давно, едва обучившись грамоте и ужасно этим гордясь, по слогам читал брату сказку о гигантском змее, проглотившем солнце. Даже тогда, в сопливом возрасте, такое развитие событий казалось ему маловероятным. А теперь он знал наверняка – невозможно проглотить солнце, не спалив себе при этом кишки дотла. В мире, где посреди неба полыхает беспощадный огненный шар, все обречены еще с рождения. - «Вот гусеница, вся в слизи под громом с высоты небес, - вдруг продекламировал о’Дим, нарушая поток его мыслей. – Взглянуть мне на нее брезгливо, как вдруг...» Что там дальше? - Волна чудес. - Точно. «Два новеньких крыла, вжик – и будто не бывала!» Хорошие стихи. Не зря ты столько раз их перечитывал. Кстати, что ты тогда чувствовал? Какой-нибудь отклик? - Отклик? – переспросил Ольгерд, – Нет, не думаю. Помню только, что мне было хреново. Просыпаясь, я словно еще глубже проваливался в сон. Все больше отдалялся от всех, даже от Ирис. Она стала такой зыбкой... как будто я ее выдумал. Казалось, в любой момент исчезнет. Бывало, я вскакивал посреди ночи и не мог ничего вспомнить – ни своего, ни ее имени. И все падал куда-то… Он замолчал, хмурясь под наплывом неприятных воспоминаний. Лицо Господина Зеркало оставалось спокойным, немного задумчивым. - Как-то, шляясь по библиотеке, я наткнулся на сборник стихов одного поэта. Сам не знаю, что меня в нем привлекло, уж точно не красота слога… Но эти строчки помогли мне ненадолго забыться. С тех пор я много раз искал в них ответы. И потом, я ведь и сам был ничем не лучше той паршивой гусеницы. Хотелось верить, что однажды мне тоже удастся взлететь. О’Дим усмехнулся. - И что дальше? - Не знаю. Это важно? Полет хорош сам по себе. - Любопытная точка зрения. Но смею тебя заверить: даже испытай ты этот полет, вмиг разочаровался бы. - Почему? - Здесь все обречено на умирание. Летающее, плавающее, ползающее - у каждого свой срок. Разве возможно в таких условиях хоть какое-то постоянство – будь то полет, любовь или счастье? Это противоречило бы законам природы. - Страдания мне кажутся на удивление постоянными. - Дело в гравитации, - сказал о’Дим. – Падать вообще куда легче, чем карабкаться наверх – или ты не знал? Счастье в невесомости. Поэтому вы все так помешаны на оргазмах. Секс как противоядие от страха смерти. Верно? Ольгерд прочистил горло. Неожиданный пример застал его врасплох. - А что же ты? - А что я? Я ведь уже говорил, что не подхожу под ваши мерки. - Тогда я спрошу еще раз… Почему он назвал тебя другом? Господин Зеркало повернулся к нему. Отблеск пламени плясал на правой стороне его лица. Другая оставалась в тени – наглядный образец диалектики добра и зла, жизни и смерти. - Я уже ответил. А ты, как всегда, невнимательно слушал. Ольгерд молчал, завороженный открывшимся ему зрелищем. В переплетении света и тени ему явилась истина. Сейчас она была совсем не страшной, эта бархатная тьма, с которой он сидел лицом к лицу. Она его слушала, и уже только за это стоило быть благодарным. На самом деле, это совсем немало – когда тебя слушают. Когда дают выговориться. По щекам потекли слезы. На этот раз их нельзя было списать на нестерпимую жгучую боль в глазах. Боль шла изнутри, ничем не провоцируемая, кроме слепого порыва его искореженной души. Бороться с ней было невозможно. Все равно что пытаться, не мигая, смотреть на солнце. - Прости, - сказал Ольгерд, вытирая лицо рукавом. – Я не хотел так... унижаться. - Все в порядке. - Да уж. Ручаюсь, ты и не такое повидал. - Не нужно этого стыдиться. Искренние душевные порывы прекрасны, Ольгерд. Жаль, что вы так часто стремитесь похоронить их под тоннами лжи. Было что-то особенное в том, как он это сказал. Неуловимо понизив голос, который, словно обретшая плоть темнота, просочился в уши. Взгляд Господина Зеркало притягивал к себе, как огонек свечи притягивает мотылька, уже опалившего крылья и теперь отплясывающего свой последний танец. Ольгерд вдруг понял, что если сейчас же не отвернется, то окончательно перестанет быть себе хозяином. Его вели эмоции, сырые и как-то разом обнажившиеся, ничем не прикрытые – кричащая, приносящая огромное облегчение нагота. Он смотрел на того, перед кем только что добровольно раскрыл свою дырявую душу, кому исповедовался – богу ли, дьяволу, тому и другому и ничему из этого. Пустоте. Он сделал одну попытку это остановить – жалкую и неубедительную, все-таки попробовав отвести взгляд. Не вышло. Шлюзы открылись, и все, чему он до этого запрещал вырываться наружу, хлынуло из него сметающей все на своем пути волной. Он протянул руку. Это движение, еще минуту назад казавшееся совершенно немыслимым, вышло у него легко и естественно. Он наблюдал за собственными пальцами, взглядом опережая ощущения, смотрел как они касаются чужого плеча – поначалу робко, затем уверенней, набравшись той безбашенной смелости, которая знакома лишь тем, кому больше нечего терять. Господин Зеркало не отодвинулся, наблюдая за ним с легким интересом. Он не торопил события. Наверняка для него все это было неплохим развлечением. «Что ты, черт возьми, делаешь?» Ольгерд не позволил вопросу поймать себя в ловушку. Если задуматься всерьез, это только все испортит. Прервется полет, прервется близкое ко сну ощущение невесомости. Он потеряет тот последний подарок безвременья, который был еще ему доступен. - Лечу к солнцу, - пробормотал он. Пальцы, горячие и словно выплавленные из воска, накрыли его собственные и притянули ближе. Это был терпимый жар, он лишь намекал на близость жара настоящего и был по-своему приятен. Когда внутри тебя пустота, радуешься любой крохе тепла. Теперь ему было ни за что не вырваться, даже поддайся он тонущим во тьме сомнениям - той части своего я, что осталась за пределами ослепительного круга света. - Чего ты хочешь? – спросил Господин Зеркало. Он моргнул, приоткрывая рот. Уже можно было различить легкие толчки, с которыми перекатывалась по телу кровь. Никогда еще он не чувствовал себя более живым, чем в этот момент. Нервы натянулись до предела, улавливая малейшие колебания воздуха, где трепыхались призраки слов – сказанных и несказанных. - Я хочу… - сказал он, шевеля непослушными губами. – Я хочу… Вторая рука легла ему на плечо, заполняя последний пустой промежуток. Теперь он снова был целым, почти самим собой. Почти – потому что эта цельность пришла извне. Господин Зеркало потянул его на себя, буквально затащил к себе на колени, отчего ноги сами собой разъехались в стороны, а из горла вырвался звук, который, если называть вещи своими именами, больше всего походил на стон. Со стороны поза наверняка смотрелась вульгарно, но здесь не было зеркал, в которых Ольгерд мог бы себя увидеть. Кроме одного, которое не отражало, а только поглощало: стыд, страх, его самого. От желания бессмысленно было отпираться или пытаться выдать его за что-то другое. Может, дело было в недавно выпитом вине, в каком-нибудь банальном сплетении химических частиц у него в организме, поэтому он вел себя так, поэтому прогибался, разводя ноги еще шире и толкаясь вперед, тем самым завершая преступный акт самоизмены. Все для того, чтобы получить последнюю дозу наслаждения перед тем, как снова окунуться в боль. Но не ради ли этого вообще стоит жить? Он снова застонал, потому что руки у него за спиной сцепились в замок, надавливая на позвоночник – и этот в общем-то невинный жест вдруг толкнул его за край. Губы Господина Зеркало чуть-чуть приоткрылись. На вид они были сухими, непривлекательными, если не считать лукавого изгиба, но они притягивали внимание. Ольгерд смотрел на них, не отрываясь. Эти губы могли подарить ему забвение. В них скрывались ответы на вопросы, которые он так и не успел задать, потому что был слишком глуп или слишком боялся, а теперь, вероятно, не задаст уже никогда. Его тянуло к Господину Зеркало, но не потому, что тот был его смертью. Со своими обманами и иллюзиями, с бесконечно тонким знанием человеческой натуры Господин Зеркало был куда ближе к жизни, чем любой из живущих – ныне, присно и во веки веков. В глубине его глаз была сосредоточена вечность – и это вечность манила сейчас Ольгерда, напоминая ему, кем он был и кем он стал. Никем. Всегда никем. И в этом была настоящая свобода – именно та, которой он так жаждал. Он наклонился и поцеловал эти губы, присосался к ним, как пиявка, прекрасно понимая, что назад дороги нет. Он целовал Господина Зеркало, вкладывая в этот поцелуй все то, что не успел пережить, все свои страхи и мечты, вперемешку, без разбора, пока в голове не осталось ничего, кроме пустоты. Трудно сказать, сколько все это длилось. Может, минуту, может, пять или десять – время утратило смысл и Ольгерд едва бы заметил, даже повернись оно вспять. О’Дим сидел почти неподвижно, не поощряя его, но и не отталкивая. Ольгерд не видел его глаз, потому что, рухнув на самое дно, держал свои закрытыми. Далеко не сразу он, совершенно обессиленный и ошалевший, набрался смелости взглянуть на результат своих усилий, проводя языком по распухшим, покрытым крошечными ранками губам. И если на момент поцелуя он ненадолго оторвался от земли, то сейчас его ноги со всей силой стукнулись о твердую поверхность. - Ты закончил? – спросил о’Дим. Лицо его выражало скуку – и больше ничего. - Закончил, - прошептал Ольгерд. Уцепившись неверной рукой за кожаную спинку, он медленно сполз с чужих коленей. Его снова потряхивало, но теперь уже отнюдь не от возбуждения. Господин Зеркало тут же поднялся, словно только этого и ждал. - Перейдем к делу, если не возражаешь. - Да. Конечно. - Тебе лучше прилечь. Он даже обрадовался тому, что больше не нужно сохранять вертикальное положение. Одним движением, словно его подкосило, опрокинулся на спину, глядя в потолок. - Ну, давай, - сказал он. – Бери свое. Медленно потекли вновь ожившие секунды, но, конечно же, ничего не происходило. Такие вещи никогда не происходят сразу. Всегда есть эта тошнотворная пауза, как некое вступление, без которого почему-то не обойтись. Есть оно, нет – какая разница, правда? - Давай же, - повторил он громче, взвинчивая какой-то сломанный механизм у себя внутри и надеясь выжать из него последний заряд смелости. – Давай, ну! Снова негромкое шипение опущенного в воск фитиля - и танцующие на потолке тени исчезли. Комната погрузилась во тьму, нарушаемую лишь рассеянным лучом просачивающегося сквозь окно света. Свет был хрупким, бледно-голубым и не обманул бы даже ребенка. Это был свет изнанки, неверный маяк для заблудших душ. Свет лампы гробовщика, сгорбившегося над свежевырытой могилой. О’Дим по-прежнему молчал, молчал и Ольгерд, больше не решаясь его торопить. Впервые в жизни ему отчаянно захотелось помолиться. Он не помнил подходящих слов, но желание стало нестерпимым – губы беззвучно зашевелились, не принося, впрочем, никакого облегчения. В темноте подбирающиеся к нему шаги звучали особенно громко. Наверное, она была частью сложившегося ритуала, эта нарочитая медлительность. Впрочем, Ольгерд понимал, что может и заблуждаться. С равным успехом это могло оказаться и очередной игрой Господина Зеркало – жестокой, но вполне позволительной. Шаги остановились у изголовья. Ольгерд ждал, поочередно обливаясь потом и покрываясь ледяными мурашками, как неудачник, подхвативший болотную лихорадку. Ему казалось, он начинает различать в темноте лицо – то самое, неестественно бледное, с черными провалами вместо глаз. Он зажмурился, но образ слишком прочно отпечатался у него в мозгу, да и обмануться все равно бы не получилось. Стоило одному из них протянуть руку, и произошло бы неизбежное прикосновение. - Боже… - все-таки вырвалось у него. Он тут же устыдился этого полузадушенного обрывка молитвы, но ненадолго. Стыд требовал огня, а огня в нем почти не осталось. Он выжег себя дотла, отдав остатки тепла в бесполезный поцелуй. О’Дим усмехнулся. Спасительный фейерверк звука в царстве мертвой тишины. Глыба льда внутри немного сдвинулась. Нет, что-то в нем еще теплилось. Что-то еще выжимало воду из глаз, без устали расчерчивая лицо все новыми подтеками, пощипывая и натягивая кожу. - Боишься, фон Эверек? - Не то слово, - он тоже усмехнулся, сухо и надломленно, не скрывая облегчения от прерванной тишины. - Ну, мои соболезнования. Ольгерд поерзал, приподнимаясь на локтях, вглядываясь в белевший над ним едва различимый овал лица. - Зачем ты потушил свечу? - Решил оказать тебе любезность в столь деликатный момент. Ольгерд выдавил улыбку. - Я тронут. Что-то легонько толкнуло его в грудь, опрокидывая обратно. Он сдержал вскрик. - Кончай трястись, - мягко сказал Господин Зеркало. Ольгерд фыркнул. Потом, как приступом кашля, зашелся чередой безумных смешков. - Постараюсь. Он лежал, устремив взгляд в темноту, и, не имея другого выбора, прислушивался к собственным ощущениям. Какое-то время он не чувствовал ничего, кроме сумасшедшего биения сердца и непроходящей дрожи. Потом ему начало казаться, что воздух вокруг него сделался осязаемым и постепенно уплотняется. Как будто огромный паук заматывал его в кокон. Поддавшись секундной панике, он попытался сделать глубокий вдох, но тут же с облегчением обнаружил, что это ему удалось. - Что ты делаешь? – вырвалось у него. О’Дим не ответил. Непонятное ощущение усилилось, мягко вибрируя на его коже, словно крылышки сотен мотыльков. Ольгерд дернулся и приглушенно хихикнул, одновременно кусая себя за кулак. - Теперь тебе смешно? – спросил Господин Зеркало. Там, где он стоял, что-то беспрестанно шевелилось. Ольгерд догадывался, что это сгустки живой тьмы, его неразлучные спутники. А еще он улавливал плавные движения рук – именно на них отзывалось сейчас его тело. - Я просто… не так это представлял. Он замолчал, потому что появилось не предвещающее ничего хорошего тянущее ощущение в груди. Правда, на этот раз оно сопровождалось волнами мурашек, равномерно пробегающими от затылка до пяток. Вместе с этим неожиданно вернулось и угасшее было возбуждение. Вскоре он уже не мог лежать спокойно, вовсю ерзая и тщетно пытаясь контролировать свои слишком шумные вдохи и выдохи. - О’Дим? - М-м? - Ты спрашивал, чего я хочу… - Да? Теперь он был рад нехватке света. Темнота стояла между ними и сшивала их воедино, стирая рамки между «можно» и «нельзя». Теперь он знал: неправда, что истина проявляется при свете. Она проявляется в темноте. Не зря именно ночь – время откровений. - Еще один поцелуй. Пожалуйста. - Зачем? - Чтобы вспомнить… - Что? Отчаянно мешала одежда. Он вцепился в душащий его ворот рубашки, с треском разрывая податливую ткань. О’Дим усмехнулся, но ничего не сказал, продолжая свой странный, замысловатый ритуал – безмолвные, не знающие усталости движения пальцев – словно безумный актер в опустевшем театре теней. - … ради чего стоило жить. После следующей волны Ольгерд уже не пытался удержать стон. Подался вперед, разводя ноги и выгибаясь всем телом, кусая и без того замученные губы. Последняя попытка заговорить оборвалась, так толком и не начавшись. Невидимые пальцы сжались в кулак, заставив его вскрикнуть от внутреннего толчка – на невообразимо тонкой грани боли и наслаждения - и все заготовленные слова тут же скатились обратно в глотку. Господин Зеркало наклонился к нему. Обхватил руками голову, притянул к себе, делая темноту абсолютной, доводя ее до совершенства. - Ольгерд. Он выплыл навстречу зовущему его голосу, с трудом, слой за слоем продираясь сквозь сковавший его сознание туман. Кивнул, показывая, что слушает. - Кто я? Как ты думаешь? - Господин… - Я знаю, как меня зовут. Но я спрашиваю не об этом. Мне интересно, понял ли ты теперь. - Да… Кое-что понял. Но что бы я ни сказал, это окажется всего лишь еще одним именем. - И что с того? - Это имена делают нас теми, кто мы есть. Но где-то там, под всей этой шелухой, глубоко во тьме мы с тобой едины. Рано или поздно все возвращаются туда, откуда пришли. Все возвращается во тьму. - И тебя это больше не пугает? - Нет. Он почувствовал улыбку, которая не могла быть его собственной, но между тем безусловно принадлежала ему. Принадлежала им обоим. Улыбался Господин Зеркало, но эта улыбка нашла отражение и в нем, в тех капельках его души, которые уже перетекли из одного источника в другой. И теперь они звали его, тихо и настойчиво, убеждая отбросить оковы имени и присоединиться к ним. Обрести покой во тьме бездонных глаз, познавших бесконечность. - Тогда можно тебя поздравить, - сказал о’Дим. С чем? – хотел было спросить он, но не успел. Прикосновение губ к губам – властное и скрадывающее остатки рассудка. Господин Зеркало возвращал ему поцелуй. А он уже падал, все глубже проваливался в темный водоворот. На секунду, вопреки всем сказанным словам, им овладел ужас. Словно сказочный ураган сбил его с ног и теперь уносил далеко-далеко – туда, откуда нет и не будет возврата. Одновременно с этим достигло пика наслаждение, позволяя ему вместе с ужасом еще раз испытать ощущение невесомости, слишком прекрасное, чтобы длиться больше нескольких мгновений. Уже растворяясь в необъятном ничто, навсегда сбрасывая с себя шелуху имен и вещей, он успел услышать обращенную к нему фразу – последнее напутствие перед полетом в бесконечность. - Я буду помнить тебя, Ольгерд фон Эверек. Где-то далеко, на другой стороне изнанки погасла, слабо мигнув на прощание, последняя звезда. Наступило утро.