V
27 июня 2017 г., 19:30
«Настоящие чувства скрыть невозможно… Даже человеческое притворство не способно сделать их невидимыми. Отраженный свет любви не спрячешь…». — Наталья Солнцева. Опасайся взгляда царицы Змей.
Вот и начинаются «слепые прослушивания» шестого сезона «Голос», которые с нетерпением ждали не только многие телезрители, но и сами участники и, разумеется, наставники. Я и мои коллеги уже давно расположились в своих горячо любимых и родных красных креслах в ожидании начала съёмок. В этом сезоне нас рассадили несколько иначе, нежели в третьем сезоне. Меня и Александра Борисовича поменяли местами, тем самым сдвигая меня к Пелагее. Честно говоря, я так до конца и не смог понять, для чего и почему Аксюта это сделал. Скорее всего, продюсер схитрил так лишь для того, чтобы в очередной раз поднять рейтинги проекта. Что ж, думаю, Юрию Викторовичу это удастся. Чего стоило одно только возвращение Пелагеи на само шоу. После нашего общего выступления наставников аплодисменты в зале были нескончаемыми. Как только все увидели белокурую певицу на сцене, моментально начали выкрикивать её имя и аплодировать. Да, все были беспредельно рады такому повороту событий, и я их прекрасно понимаю. Но всё же я не могу сказать, что доволен тем, что теперь сижу очень близко с Пелагеей, потому как после слов, сказанных ею буквально полтора часа назад, видеть эту девушку мне крайне тяжело. Уж слишком больную тему она затронула, когда решила вновь показать себя независимой леди. Я не обижаюсь, нет, не имею на это даже никакого права, просто очень больно. Больно настолько, что хочется разгромить всю эту студию к чертям и до смерти напиться здесь же. Что же ты делаешь со мной, девочка? Съёмки уже самих «слепых прослушиваний» вот-вот начнутся, а в моей голове по-прежнему только и отдаются эхом твои колкие фразы. — Всё, ребята, начинаем, — ну, вот и всё, теперь точно пора брать себя в руки и натягивать фальшивую улыбку до ушей. — Приглашайте на сцену первого участника, — скомандовал продюсер и присел на своё место, а зал моментально затих. Я кинул быстрый взгляд на волнующуюся Пелагею и едва заметно горько усмехнулся. Как всегда переживает. Хоть что-то в ней осталось прежним. Тяжело вздохнув, я нехотя отвёл взгляд от Поли и с нетерпением ждал, когда же наконец заиграет музыка, и мы услышим голос первого участника.[...]
Уже несколько часов подряд я чувствовала на себе его взгляды, которые почему-то заставляли моё тело слегка вздрагивать. Я не знаю, почему так происходило, но ничего поделать со своей реакцией на любые его действия я не могла. Знаете, было крайне непривычно сидеть в соседних креслах и осознавать, что теперь мы совершенно чужие друг другу люди. Чужие. И всё это напряжение, витающее в воздухе, нехило давало о себе знать. Когда-то в этом зале была абсолютно другая атмосфера. Мы с Димой раньше всегда веселились, хохотали, шутили, танцевали, а сейчас даже смотреть друг на друга не можем. На протяжении всего съёмочного процесса Билан кидал на меня мимолетные взгляды, видимо, искренне веря в то, что я этого не замечу. Да уж, такое невозможно не заметить. За всю нашу историю я видела Диму разным – весёлым и грустным, грубым и нежным, отчаянным и счастливым, но таким я видела его впервые. В его взгляде читалось некое осуждение, и меня это ввело в полный ступор. Он никогда ранее не осуждал ни один мой поступок и никогда не смотрел на меня с презрением. Но именно сегодня в его холодном взгляде было столько боли и порицания, что я точно запомню это надолго. Неужели так сильно задели мои слова? Конечно, задели, и я это прекрасно знала с самого начала. Но тогда я обязана была заставить его уйти, потому что действительно не хотела, чтобы он увидел всю ту боль и жуткое чувство одиночества, которые теплятся внутри меня уже очень давно. Если бы я всё-таки признала перед Димой свою слабость, то он точно никогда бы уже не ушёл. А оно мне надо? Господи, а что, если Ваня был прав, и я зря вернулась в Москву? Что, если станет только хуже, и весь мой маленький мир окончательно разобьётся вдребезги? Хотя, наверное, хуже-то уже и некуда.[...]
Полтора месяца назад.
— Поля, зачем тебе эта Москва? Ты же сама так рвалась переехать оттуда, а сейчас снова хочешь вернуться в этот город. Почему? Что так резко повлияло на твоё мнение? Я просто не понимаю ни тебя, ни твою женскую логику. Зачем тебе сдался этот чёртов переезд? — Ваня уже час расхаживал из стороны в сторону по[...]
Да, было очень жутко и невыносимо больно вспоминать тот день, когда я решила рассказать Ване о своём возвращении в Москву. Тогда он ударил меня впервые за всю нашу совместную жизнь. Сказать, что я была в шоке – ничего не сказать. Эмоции и чувства, которые я испытывала на тот момент, передать невозможно. Боль от такого поступка любимого человека была непередаваемой. Да, я не скрываю того, что в чём-то могу понять Ваню. Он действительно очень многое сделал и для меня, и для Таси, и я знаю, как ему бывает со мной тяжело. Но поднять руку на женщину – это самый мерзкий и грязный поступок, который только может совершить мужчина. Разве можно ударить того, кто не способен тебе ответить? Это подло, очень подло. Я помню, я в тот день проплакала несколько часов без остановки, пока Ваня не пришёл извиняться и вымаливать моего прощения. Именно после этого случая наша совместная жизнь с ним слегка изменилась. Появились частые ссоры на пустом месте, недопонимание, да и вообще какой-то негатив по отношению к друг другу. Мы всеми силами старались избегать любых конфликтов, но иногда у нас это попросту не получалось. Было тяжело, и это правда. Но, невзирая на все эти трудности, мы всё равно оставались и остаёмся семьёй. Конечно, первые несколько дней после случившегося нам было очень сложно находится вдвоём, я открыто его боялась и не подпускала близко к себе и дочери. Но чуть позже, переступив через себя и свои принципы, я всё же нашла в себе силы простить его. Почему? Понятия не имею. Наверное, просто не хотела разрушать нашу семью. *** Первый день «слепых прослушиваний» выдался очень непростым и невыносимо долгим. Сегодня мы прослушали невероятное количество одарённых людей с замечательными голосами. Знаете, всегда поражался тому, что талантливые с рождения люди никак не развивают свои способности и просто сидят дома, не задумываясь о том, что могли бы давно уже блистать на сцене. Вот и сегодня я познакомился с огромным количеством таких очень необыкновенных людей и не мог перестать поражаться их скромности и искренности. Всё-таки этот проект действительно заряжает непередаваемыми эмоциями и энергией. Но всё же не стоит упускать тот факт, что за этот день я невыносимо устал, потому как работали мы практически без перерывов. Да, первый день «слепых прослушиваний» самый сложный для наставников и всей съёмочной группы, так как работать приходиться очень много. Съёмки начались с самого раннего утра, а в итоге закончили мы только к одиннадцати часам вечера. Всё дело в том, что на «слепые прослушивания» приходят очень много людей, которые хотят попасть в проект, и для того, чтобы поскорее закончить съёмки этого этапа, нам приходится за день прослушивать десятки, а то и сотни различных голосов. В общем, никаких сил к концу рабочего дня у меня не оставалось, и я молился, чтобы поскорее оказаться в своей квартире и наконец-то завалиться спать. Но Юрий Викторович позвал всех наставников после съёмок к себе в гримёрку, дабы в сотый раз обсудить завтрашний съёмочный день, и нам ничего не оставалось, кроме как согласиться. — Юра, только давай без лишних слов и нотаций, очень уж домой хочется, — Александр Борисович вместе с Леонидом Николаевичем и Пелагеей разместились на небольшом, но уютном диванчике, а я облокотился на туалетный столик, моментально устремив свой взгляд на Аксюту, который стоял возле стеллажей с документами. Продюсер явно устал не меньше нас, поэтому я искренне верю в то, что наш разговор не затянется надолго. Странно, но сейчас я почему-то ощущал на себе пристальный взгляд Пелагеи, которая ранее весь день меня мастерски игнорировала, всем своим видом показывая, что меня для неё не существует. Девушка всем искренне улыбалась, смеялась, шутила, даже иногда пританцовывала, в общем, делала всё то, что делала когда-то раньше, но уже без моего участия. Наверное, никто и не заметил каких-то кардинальных изменений, кроме меня. По отношению ко всем она осталась той же ласковой и общительной Полей, что и год назад, но по отношению ко мне она стала вести себя совершенно иначе. Больше не было тех взглядов, тех трепетных прикосновений, тех шуток, которые понимали только мы вдвоём. Всё куда-то испарилось, исчезло. От такого отношения к себе хотелось повеситься или, как минимум, просто уйти с этого проклятого проекта и никогда больше сюда не возвращаться. Чёрт, а на что ты вообще рассчитывал, Билан? На дружелюбное и любезное отношение к себе? Ты предал эту девочку, растоптал её чувства, а сейчас умудряешься ещё возмущаться. Да уж, молодец, ничего не скажешь! — Не волнуйтесь, надолго задерживать вас не стану. Сам домой уже хочу, сил нет, — пробубнил Юрий Викторович, устало засмеявшись. Я демонстративно потянулся и повертел шеей в разные стороны, слегка морщась от боли в затёкших мышцах. Якобы невзначай я кинул быстрый взгляд на Полю и сразу же столкнулся с серо-зелёными глазами, в которых вновь мне не удалось ничего прочитать, кроме уже привычной отрешённости. Почему она сверлит меня своим несколько озадаченным взглядом вот уже несколько минут, хотя сама весь день меня не замечала и игнорировала? — В общем, завтра съёмки начинаем на час позже, поэтому можете чуть подольше понежиться в своих постельках. Надеюсь, предстоящий съёмочный день у нас будет менее продолжительным, чем сегодня, и у нас получится разъехаться по домам часов до восьми. Кстати, напоминаю, что послезавтра сразу же после съёмок последних «слепых прослушиваний» мы вместе со всей съёмочной группой едем отмечать начало сезона. Никаких отговорок не принимается, ехать обязаны все. Ну, думаю, каждый из вас сам запомнил, сколько понабрал ребят к себе в команду, поэтому к этой теме притрагиваться не буду. Так, идём дальше, — продюсер заглянул в свой красный блокнотик, в который всегда записывал все свои важные дела и темы для разговоров с нами, после чего довольно усмехнулся. Неужели мы наконец-то можем быть свободны? — Наверное, на этом у меня всё, больше мне сказать вам нечего. Отработали сегодня очень хорошо, продержались, молодцы. Сейчас можете ехать домой и со спокойной душой отдыхать. Пелагея и Дима, вы только ещё буквально на две минутки задержитесь, — я удивлённо взглянул на Полю, сразу же по её выражению лица понимая, что она тоже не в курсе, о чём Аксюта вновь хочет с нами поговорить. Чего ему всё неймётся-то? Градский и Агутин поспешили попрощаться со всеми нами и уже через минуту с довольными лицами выходили из гримерки продюсера, оставляя нас втроём в гробовой и достаточно неуютной тишине. Как только дверь за мужчинами захлопнулась, я заметил, как Поля напряглась и невольно поёжилась на диване. Было так забавно наблюдать за ней, когда она волнуется, слегка поджимая губы и хмуря носик. Знаете, я всё никак не могу понять эту девушку. Сейчас она кажется маленьким и хрупким ангелом, а через мгновение – уверенной в себе стервой, играющей только по своим правилам. Как можно быть такой разной одновременно? Зачем вообще все эти маски? — Как вам первый рабочий день, дорогие? — Аксюта присел на диванчик рядом с Пелагеей и оглядел нас обоих добродушным взглядом. По его выражению лица было понятно, что он явно доволен тем, как мы с Полей вели себя на камерах. Нет, мы не переглядывались и не позволяли себе всего остального, что присутствовало между нами раньше, но и наш «конфликт» мы не выносили, создавая для зрителей полную иллюзию того, что всё осталось прежним. — А сегодня он чем-то отличался от предыдущих? Мне кажется, с годами здесь абсолютно ничего не меняется. Первые «слепые прослушивания» всегда были самыми непростыми и тяжёлыми. Вам ли этого не знать, Юрий Викторович? — съязвила Поля и кинула на меня очередной пронзительный взгляд. Действительно, этот день совершенно «ничем» не отличался от предыдущих. Откуда в тебе столько фальши? Неужели это я ещё год назад довёл тебя до такого состояния? — То есть, если я правильно тебя понял, ты себя абсолютно комфортно чувствуешь? Тебя не напрягает вся эта обстановка? Напряжение доступ к кислороду тебе не перекрывает? Да? — не удержавшись, я повысил тон и, привстав с туалетного столика, дошёл до середины комнаты, при этом ни на секунду не прерывая зрительного контакта с Пелагеей. Я заметил, как её вновь опустошённые глаза забегали, а грудная клетка всё чаще начала вздыматься вверх. Нервничает. — Тебе самой ещё не надоело постоянно надевать маски? Не противно? Я же видел твои глаза тогда в коридоре, я чувствовал, что ты не хотела уходить. Почему же ты сейчас делаешь вид, будто я прозрачный, и пытаешься показать мне своё фальшивое безразличие? Кого ты пытаешься обмануть, Пелагея? — я нервно запустил руки в карманы чёрных брюк, наблюдая за тем, как с каждой новой секундой меняется лицо Поли. — Дима, я, кажется, уже говорил вам по поводу ваших «взаимоотношений». Думаю, не стоит ещё больше усугублять ситуацию, вам же работать вместе, — Аксюта кинул на меня неодобрительный взгляд, и я понял, что действительно слегка переборщил с эмоциями. Нет, я не считаю, что наговорил чего-то лишнего, наоборот, я сказал всё по факту, просто делать это нужно было наедине. — Юрий Викторович, вы не беспокойтесь, хуже уже точно не будет, — Пелагея встала с дивана и уверенным шагом подошла ко мне почти вплотную. Я видел, как блестели её глаза, хоть она и очень усердно пыталась это скрыть. — Просто кто-то никак не может смириться с мыслью о том, что всё-таки в этом прекрасном мире не всё крутится вокруг него. Хочешь дам тебе искренний и дружеский совет, Дима? Не пытайся найти чувства там, где их давно уже нет. Я игнорирую тебя по той простой причине, что элементарно не вижу смысла начинать с тобой какой-либо диалог. Мы взрослые люди, у нас давно отдельная друг от друга жизнь. В чем проблема? Чего ты хочешь от меня? Поверь мне, от этих бессмысленных поисков тебе будет только больнее. Я знаю, что говорю, — и вот тут её голос дрогнул, а по щеке покатилась первая слеза. Я хотел стереть мокрую дорожку с её гладкой кожи, но отчего-то не мог даже пошевелиться. Чёрт, это единственная девушка, которая могла контролировать мои действия одним своим пронзительным взглядом. — Я тоже когда-то пыталась отыскать чувства в одном человеке, а их там на самом деле и не было вовсе. Знаешь, что самое обидное? Я поняла это только тогда, когда он уже предал меня и разбил весь мой мир на мелкие осколки, — после этих слов меня поглотила уже знакомая жуткая боль и безудержное чувство вины перед этой девочкой. Чёрт, я сам виноват в том, что она стала такой. Это я уничтожил в ней ту Полю, которую знал когда-то раньше. Это я разбил вдребезги все её мечты и планы на будущее. Это я погасил огонёк счастья в её глазах. И это из-за меня передо мной сейчас стоит живой, но с абсолютно мёртвой душой человечек. *** Я сидел на полу в своей гостиной, пододвинув к себе ноги и положив на них руки, и смотрел на стену невидящим взглядом. Боль разрывала меня изнутри настолько, что создавалось впечатление, словно меня просто сжигают заживо. Было абсолютно наплевать на то, что на часах уже 03:45, а к десяти часам утра я должен быть на «Голосе». Сейчас мне совсем не хотелось думать о таких мелочах, в моей голове были совершенно другие мысли. После первой бутылки виски моя усталость после первого съёмочного дня куда-то улетучилась и спать мне уже однозначно не хотелось. Единственное, чего я сейчас до смерти хотел – это прижать свою родную и маленькую девочку к себе и сказать, как сильно я люблю её. Но это невозможно. Она наверняка сейчас лежит в своей уютной постельке в обнимку с любимым мужем и даже представить себе не может, каково мне на данный момент. Так противно представлять, как он обнимает её, целует её и нежно шепчет ей всякие приятности на ушко перед сном. Интересно, а она вообще счастлива с ним так, как была счастлива со мной? Любит ли она его так, как любила меня когда-то? Хочет ли его так же, как хотела и меня? Или всё же вся эта счастливая семейная жизнь лишь иллюзия, в которую она сама всеми силами пытается поверить? К сожалению, единственная возможность узнать ответы на эти очень интересующие меня вопросы – это взять и позвонить ей. Да, однозначно. Я начал небрежно искать свой телефон по карманам и, когда наконец обнаружил его, вспомнил, что номера Пелагеи у меня нет. Хорошо, ничего страшного, позвоним Гагариной. Алкоголь полностью затуманил мой мозг, и я, наплевав на все приличия, всё-таки отыскал номер подруги в списке своих контактов и нажал на вызов в надежде хоть на какую-то помощь. На протяжении минуты я слушал только раздражающие мой слух гудки и хотел уже отключить вызов, потихоньку осознавая, что я действительно слегка перебарщиваю, но, к моему счастью, мне всё же удалось вовремя разбудить Гагарину. — Билан, ты ненормальный?! — прозвучал наконец на том конце провода сонный и явно недовольный голос Полины. Да, чувствую влетит мне сейчас. — Полиночка, солнце моё, доброе утро. Ты прости, что я разбудил тебя в столь ранний час, но мне срочно нужна твоя помощь. Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю, дорогая. Выручи меня, пожалуйста. Мне экстренно нужен номер Пелагеи, — я старался говорить более менее внятно, но получалось у меня это довольно-таки плохо. — А я смотрю тебе там уже очень хорошо. Да, дорогой? — я услышал лёгкий смешок Гагариной, но реагировать никак не стал, мне сейчас совсем не до шуток. — Полина, ты слышишь, что я тебе говорю? Мне нужен её номер, — повторил я, чуть повышая тон. — Димка, ты меня прости, но я не дам тебе Полин номер, даже не уговаривай. Во-первых, сейчас четыре часа утра, а у неё, если ты не забыл, маленький ребёнок. Не хватало ещё, чтобы ты их обоих разбудил и Поля потом не выспалась перед съемками. Во-вторых, ты же ужасно пьяный, Дима. Ты как завтра, а точнее уже сегодня на «Голос» собрался? — нотки сочувствия в голосе Полины скрыть было невозможно, да она и не пыталась особо. Видимо, понимала всю сложность сложившейся ситуации. — Да плевать я хотел на этот чёртов «Голос», мне Поля нужна. Понимаешь? Моя Поля, — тяжелый вздох Гагариной вызвал неприятную дрожь по всему моему телу, и я не понимал, зачем вообще начинаю эту тему с Полиной. Наверное, мне просто хотелось высказаться человеку, который сможет меня понять. — Знаешь, а я ведь, когда её увидел в гримёрке Аксюты две недели назад, дар речи словно потерял. Очень долго до конца поверить не мог, что передо мной стоит настоящая Поля, которую я так долго искал. Я до сих пор помню, как бешено колотилось моё сердце. Было так страшно. Я неотрывно смотрел на неё и опасался, что в один момент проснусь и всё это окажется очередным и мучительным сном, — по лицу предательски потекли слёзы, и я со всей силы ударил кулаком об пол. Мне было уже плевать, что сейчас подумает обо мне Полина, но мне необходимо было излить кому-то душу. Да и алкоголь нехило давал о себе знать, распуская мой язык. — Она изменилась. Очень сильно изменилась. С первого взгляда этих изменений, возможно, даже и незаметно, но если внимательно приглядеться, то ты увидишь, что с ней стало. В её взгляде нет больше ничего. Там пустота. Я, когда на неё смотрю, меня от страха передёргивает. Она будто неживая, мёртвая. Понимаешь? Из-за меня. Это я виноват в том, что она стала такой. Я заслужил такого отношения к себе. Ублюдок! Ты не представляешь, как сильно я ненавижу себя за ту ночь, которая перечеркнула всю мою и её жизнь. Полина, я так сильно её люблю. Сейчас сижу на этом проклятом полу, вспоминаю все наши дни, проведённые вместе, и понимаю, как сильно мне не хватает её любящего взгляда, которому раньше я не придавал особого значения. Она была такой живой, такой искренней... — Как же мало кислорода. — Представляешь, а мы о детках мечтали. Она обещала, что обязательно родит мне, как минимум, двоих. Чёрт, Полина, почему так больно? — я не мог остановить поток слов, рвущихся наружу. Мой язык заплетался, а в горле и вовсе пересохло. Все сказанные мною слова невыносимой болью отдавались в сердце, в очередной раз доказывая, что я прав в каждом слове. — Димка, послушай меня, — я слышал, как Полина шмыгнула носом и кое-как старалась связывать слова дрожащим голосом. Плачет. Сильно плачет. Да, я знаю, как сильно она переживала весь этот год и за меня, и за Полю. Настоящая подруга. Она была одной из немногих, кто знал о том, до чего в один момент меня довело расставание с Пелагеей. Я доверял Гагариной на все сто процентов и точно знал, что про ту ситуацию она ни за что не расскажет Поле, даже если сильно захочет это сделать. — Сейчас ты идёшь и ложишься немедленно спать, тебе перед «Голосом» хоть немного выспаться надо. А завтра, блин, сегодня вечером после съёмок мы с тобой встретимся и обо всём поговорим. Я обещаю, я постараюсь помочь, чем смогу. Только, я прошу тебя, Билан, пожалуйста, черт возьми, прекрати пить.[...]
Быстро и удачно припарковавшись на парковке «Останкино», я вышла из своей машины и немедля направилась ко входу. Погодка на улице, мягко выражаясь, была ужасной. Дождь не прекращался уже несколько часов, а это тёмное небо то и дело нагоняло какую-то грусть и тоску. Как только я оказалась в здании, я тут же уверенным шагом поспешила в сторону гримёрки одного из своих коллег. Я не знала и не придумала, что буду говорить ему, но точно была уверена в том, что просто должна сейчас зайти к нему. Правильно ли это? Зачем я это делаю? Почему? Честно, понятия не имею. У меня нет ответов на эти вопросы. Остановившись возле белой двери, я, откинув прочь всевозможные сомнения в своей голове и переведя дыхание, дёрнула ручку и зашла внутрь. Мой взгляд моментально упал на Диму, который сидел на диване, прикрыв ладонями своё лицо. — Привет, — неуверенно произнесла я, тихонько прикрывая за собой дверь. Билан медленно поднял на меня свои карие глаза, и именно в этот момент я убедилась в правдивости слов Гагариной о том, что сегодня ночью ему было ужасно плохо. Бледное лицо, красные и уставшие глаза, тёмные синяки и мешки под глазами – всё это выдавало его убитое моральное состояние. Я до сих пор не понимаю, почему сейчас стою здесь, но знаю точно, что так велит мне моё сердце. Следовательно, я всё делаю правильно. Наверное. — Ты в порядке? — я аккуратно присела на краешек дивана, мигом почувствовав нехилый запах перегара. — В полном. Это всё? — Дима опустил свой взгляд в пол и тяжело сглотнул. Его надменный равнодушный вид заставил меня слегка уже усомниться в правильности моего решения прийти сюда. Так противно меня видеть? А каково мне, он думал? Видеть его постоянно, сидеть с ним так близко, подавлять в себе желание прикоснуться к нему, каждый раз вспоминая, как он «предал меня». Мне ведь тоже тяжело. Господи, о чем я вообще думаю?
