дробление

возвращались молча, хотя осознавали — говорить есть о чем и много, ни один не решался. внезапный порыв, как оказалось в итоге, порывом и остался. разрушать привычное бытие не осмелились. у чонгука чесались руки, горели губы, совсем немного выжигало где-то в грудине. невысказанное обрело эфемерную форму, а вскоре и имя «хосок», оба знали, но тем не менее сопротивлялись, силясь казаться очерствевшими и безразличными. под одеждой горели метки, оставленные касания выжигались клеймом и нарывали не хуже гнойников. извечная проблема в бесполезной гордости, что костью стала поперек горла за столькие годы, и скрываясь за которой не замечали совсем как выгорали изнутри и навсегда. хосоку чудились перемены, но он отговаривал себя всякий раз. «не становиться параноиком и законченным психом», прижилось на языке зазубренной мантрой, стало практически молитвой. своими благими намерениями и бесконтрольной мягкостью он разбаловал юнджи и заковал себя же. он никогда не был зверем, но и ручной псиной становится не желал. и то напряженное магнитное притяжение между двумя родными телами улавливал интуитивно, на уровне подсознания. не могло не пугать, но сдаваться не собирался. он взрастил чудовище, пригрел его на груди, а сейчас тщетно пытается накинуть на него удавку, но только из разу в раз сам в нее же и заковывается. чонгука не усмирить и не изменить, то ли слишком поздно, то ли бесполезно. он тот — кем он является, и менять природу и структуру людского сосуда хосок неподвластен. он вынуждает себя из разу в раз верить в то, что это не затишье перед бурей, а всего лишь штиль, он готов в это уверовать. бесполезно или же? кормить себя надеждами надоедает, а глотку дерет от застрявших в ней сомнений. готов сорваться, да только вот отчего-то смиренно молчит. в надежде быть праведником, превращается в мученика, а под веками все чаще мелькают чужие крепкие бедра — запретные, оттого еще более желанные. обвинять не в праве, ведь сам никогда не был безгрешен. субботнее утро плывет смазанными солнечными бликами по кухне и холодильнику, юнджи еле продирает воспаленные от недосыпа глаза, когда кофе в турке вспенивается, и едва успевает выключить конфорку. вот тебе блять и доброе утро. оставив в неведении хосока она отчего-то не чувствует себя виноватой, только слегка грязной, и потому, после возвращения тем самым вечером просиживает в ванной порядком трех часов. отмыться так и не удается. порок связывает ее по рукам и появляется в кухне с громким вздохом и голым торсом. у ее порока соблазнительное тело и крошечная родинка на шее, и юнджи спешит отвернутся к методично пригорающей яичнице на плите, силясь тут же не упасть на колени. — доброе утро, — говорит чонгук и подходит ближе, в любопытстве заглядывая через плечо и улавливая аппетитный запах бекона и кокосового геля для душа с чужой луносветной кожи. с волос юнджи капает, и чонгук сжимает пальцы в кулаки чтобы ненароком не коснуться. электричество сверхновой несется по центральной нервной. — ага, доброе, — буркает и тут же отходит, силясь не сойти с ума прямо на месте. чонгук спросонья невероятно мягкий и ручной, он осторожно ластиться игривым щенком и напрашивается на нежность, трогательный чувственный мальчик, коим ему и полагается быть в его неполных двадцать. юнджи отчего-то очень хочется его обнять, но у них так не принято, — лишние сантименты только загонят их в собственноручно вырытую яму рассчитанную строго на двоих. порой ей думается, о том, как бы это было, будь ее мужчиной чонгук, а потом ей нежно улыбается хосок и все мутные, словно дождевая вода, мысли разом улетучиваются из головы. юнджи чувствует как чонгук прижимается торсом к ее спине, как сквозь тонкий атлас черной ночной рубашки постыдно проступают очертания сосков и как горячо и длинно выдыхают на ухо: — отличное белье, нуна, но ты мне гораздо больше нравишься без него. затылок прожигает, кожу простреливает колючими мурашками, и юнджи в поисках опоры хватается за столешницу, только все равно падает, а затем врезается взглядом в чужие зрачки и тонет, понимая, душа возжелавшая греха однажды — обязательно придет за ним еще. искупления не видать, только дальнейшее погребение в них же. в глазах чонгука — тот самый ад, в котором юнджи сама же и горит. ее живот врезается в ребро столешницы и бедром она чувствует прижимающийся к ней твердый член. боже. окончательно сошли с ума, или с рельс, или с реальности. но кроет невероятно, точно размазывает в соку собственной похоти. зов плоти настолько правильный и привычный, что на мгновение она все же пугается, не должно же быть настолько, попросту не может. а потом ее бесцеремонно разворачивают и подхватывая за округлые ягодицы сажают задницей на стол, протискиваясь мясистыми бедрами между. из глотки прорезается тихий стон, застревая и оседая липкой влагой на чужих губах, ядовитым паром на внутренней стороне черепа. жарко. раскаленная магма сжигает их точно дотла, дарит билет в один конец завлекая и обещая, на деле же вновь толкая за рубеж. плавит. чонгук вновь дикий и бесконтрольный, ему все-таки срывает тормоза, и он, с простуженным нетерпением вплетает руку в мягкость волос, наматывая и дергая на себя. а вот и он — истинный дрессировщик и повелитель, коллекционер людских плотских желаний и прожженных душ, — входит в раж и веселиться. он рвет ей шею зубами, а после излечивает языком, руками пробираясь под одежду, но на деле — глубоко под кожу, оседая там смертоносным вирусом и убивая. он вновь примеряет ее на все доступные поверхности, укладывая спиной на гладкий мрамор и заправляя в нее сразу три пальца, тут же нетерпеливо прокручивая. молочная лодыжка находит свое место на крепком плече, а руки в надежде за что-то ухватиться, лишь бесцельно скользят по отполированной поверхности. чонгук вновь распаляет и дразнит, впускает зубами и губами в нее кристально-чистое безумие, опуская на самое дно. там им и место. — блять, — тонко шипит и спешит приподняться на локтях, только вот горячая ладонь, рисуя, находит шею и придавливает обратно. — ты совсем больной, отъебись, — за маской недовольства она изнывает и умоляет, но ему мало. ему всегда, черт возьми, ее мало. он вгоняет мозолистые пальцы до упора и прижимается крепкой грудью к ее груди, давит теплом на чувствительные соски и рычит прямо в губы: — закрой свой ебучий рот. его напора и запала хватило бы на целую оргию, юн и бесконтролен — он оголяет в людях все самое блядское и поганое, а затем превозносит до небес и заставляет уверовать в рай и благодать, и если он отче, то полный мудак. напряжение скапливается стремительно, у нее немеют кончики пальцев и поджимаются сочные губы, ее лихорадит и раскатывает по поверхности. рядом позвонков она упирается в стекло баночек для специй, ощущая дискомфорт, но чонгук не дает ей отвлечься, тут же перехватывает пальцами точеный подбородок, давит на него и дарит горючий поцелуй. и будто сдавая все до единой позиции, внезапно смягчается, сбрасывая обороты до надсадных выдохов изо рта в рот, трепетных поцелуев и распаляющих прикосновений. вкус кофе и мяты, накопленного и невысказанного — они стремительно падают вниз, и целуются будто обезумевшие беглецы, будто это все, что им осталось — больным и покореженным, совершенно отчаянным и сумасбродным. отчего-то уверены, что тела обязаны гореть от прикосновений и глубоких царапин красного спектра, они дерут друг-друга за волосы и души, продираются в самые недра, раскурочивая устоявшуюся привычную систему жизненного обеспечения и оставляя после себя тотальный беспросветный хаос. бесконечные глупцы и трусы. ее бедра — округлые и сочные — блестят от слюны и смазки, чонгук безжалостно вынимает пальцы и мажет руками по выпирающим тазовым костям, заставляя выгнутся, подставится. он резко ныряет вниз и языком обводит каемку пупка, задирая струящуюся и такую осточертевшую материю до проступающих тонких ребер. пальцы другой руки оставляют маслянистые влажные отпечатки на тонкой полу-прозрачной коже, он ведет языком еще ниже, и юнджи забывает вдохнуть. она забывается. забывается в бесконечном экстазе и будто глотает чертову дюжину экстази. слепнет от красок и чувств, думает, будто ей наконец-то щелкнули включателем за ухом, и поставили мир на полную мощность. так много она не просила, не хотела, не должна была не испытывать. но оглушающе провалилась, как глупышка-алиса в кроличью яму, или как отпетые грешники в специально отведенные для них адские бурлящие котлы. стираясь и расслаиваясь, совсем не поняла, как смелые фигурные губы обосновались на линии бедра, ломко оторвались от покрасневших пятен и насмешливо фыркнули: — тише, малышка. и взялись по новой — испытывая на прочность и громкость, выдрессированное послушание. она скусывает пальцы и трусливо зажимает рот взмокшей ладонью, изламывает поясницу из-за семикратного выброса адреналина и заходится в дрожи. прильнув рельефом мышц к ней — распаренной, неродной, он сплюнул на ладонь и медленно втиснулся, ломая и ломаясь о свой изначальный план — быть нежным и осторожным, сдержать вшитую от рождения, способность разрушать. приумножая первосортное удовольствие, он одним толчком вбивается глубже, а она раскрывает рот в немой агонии, и заставляет растягивать губы в победной усмешке. чонгук точно знает как заставить ее заткнутся. он откидывает голову и сверлит взглядом мелкую паутину трещин на потолке, старается не раздробится, но лишь побеждено встряхивает головой, вынуждая черные взмокшие прядки прилипать к вискам и скулам. влага солеными каплями скатывается по изгибам, поблескивает на свету и неуловимо испаряется, если же прежде, не успевает быть перехваченной и слизанной. они бьются друг о друга острыми углами, а потом спаиваются углекислыми эмоциями и парят над небесами, вкушают страсть и что-то, что невыносимо тяготит под неустанно бьющимся фиброзно-мышечным органом. законсервированные многогамные чувства прорезают тончайшую материю души и юнджи хватает раскаленного воздуха ртом, поворачивает голову набок и чувствует, будто весь мир разом катится вниз. внутри прихожей что-то с громким звуком падает. внутри юнджи тоже.