У кромки воды

      Люси рванулась к воздуху, вынырнула, зажмурившись, вцепилась руками в острый край скалы. Время для визита она выбрала неудачное: начинался шторм, шёл ливень, и даже слышались отголоски далёкой грозы, чей грозный рокот заставлял гаснуть свет в окнах домиков рядом с берегом. Да, с момента её первого визита сюда многое изменилось: выросли окраины города, почти спустившись к скалам, построили неподалёку пристань, пустив к морю корабли и катамараны, лодки и катера с магическим двигателем. Лишь укромное место, куда Люси исправно приплывала каждую неделю, оставалось нетронутым из-за своей труднодоступности.       Привычно подтянувшись, мысленно благодаря невольно помогающие волны, Люси выскользнула на скалу. Вдруг старая рубашка, которую она носила с такой осторожностью, отчаянно треснула, зацепившись за что-то, и русалка, у которой просто не оставалось сил злиться, заплакала, не пытаясь утирать слёзы, которые снимали солёные волны, накрывающие её с головой. Родная стихия будто бы пыталась утешить своё дитя.       «Быть может, море — это просто много-много слёз», — думала Люси в детстве, и именно сейчас она как никогда раньше была уверена в этой мысли. Последняя вещь, что связывала её с Роугом, не считая полоски кольца на пальце, безнадёжно испорчена: и так еле живая от многочисленных заклятий и починок, рубашка не переживёт ещё одной попытки залатать прореху волшебством. А платье… Платье, пышное, белоснежное, она сама бросила в течение в порыве ярости, желая избавиться от всего, напоминающего о глупом человеке. Хорошо ещё, кольцо снять забыла, настолько привыкнув к нему.       Некоторые вещи удалось найти, когда схлынула злость. Рубашку, например. Но платье было безнадёжно утеряно.       Чуть стих ливень, и Люси пристально вгляделась в тёмные, накрытые вечерним сумраком силуэты скал. Роуга, конечно, не было. Не пришёл бы он сюда в такой шторм. Сама виновата: припозднилась… Если не учитывать, что Роуг не приходил сюда уже десять лет. Может, его так же, как и Люси, одолевала тоска, и сердце болело, сжималось, заставляя слёзы выступать на глазах, может, в такие моменты он не мог стерпеть, стремился сюда с наивной надеждой увидеть и одновременным желанием никогда не попадаться на глаза — как было с самой Люси. Но, даже если так — вдруг и правда? — они ещё ни разу не встретились.       Уходить не хотелось. Люси прижалась к выступу, знакомому до последней щербинки, чтобы волны не сносили к обрыву, где начиналась глубина. Пусть её найдут… Пусть. Может, тогда, когда все сбегутся посмотреть на диковинку, Роуг тоже объявится, и она сможет посмотреть в его бесстыжие глаза… Если, конечно, солнце не прикончит её раньше. И если он вообще придёт. Идиотская идея ведь наверняка не выветрилась из его пустой головы.       Видите ли, Роуг не хотел, чтобы Люси видела его старым.       Он стыдился седины, прятал морщины и немощь, и вскоре это всё переросло в странную манию: Роуг считал, что его разлюбят, будут презирать за короткий человеческий век, оставят как недостойного быть рядом с навеки замершей в молодости прекрасной русалкой. Хотел, чтобы та запомнила его молодым, со скрипкой в руках, ловким, полным сил и энергии. Нет, он не говорил этого, но Люси достаточно хорошо изучила своего человека, чтобы читать эти ужасные мысли в полных сомнения глазах и стеснённых улыбках.       Однажды Роуг просто не пришёл в назначенное время. И после не приходил никогда уже десять лет.       Люси испугалась поначалу, думала, что человек разлюбил, бросил, осознав, что им никогда не быть полноценно вместе. До ужаса боялась, что он понял: в Люси нет ничего необычного, уникального, и, пусть она красива по людским меркам, среди подводного народа есть и получше. А потом, теребя рукав рубашки, ругала себя последними словами — как она могла так подумать о Роуге?! И вскоре, когда она вспомнила все его обмолвки и нечаянно выданные переживания, сопоставила фразы и подмеченные странности, поняла истинную причину.       Люси плакала; Люси злилась; Люси шептала ночами долгие молитвы, молила оставить эти глупости, надеясь, что магия её чувств и её изначально волшебного существа донесёт слова до недоступной суши, достигнет глупого человека, образумит, заставит передумать, понять, что внешние изменения не важны и что Люси примет его в любом состоянии и виде. Но Роуг, даже если слышал, не приходил.       А Люси просто не могла прекратить возвращаться. Раз за разом приплывала на привычное место, иногда ждала, иногда просто наблюдала за морем, негромко мурлыкая под нос, напевая мелодии Роуга и расчёсывая длинные волосы подаренным ей гребнем. Иногда ей казалось, что она видела у отвесного склона, откуда начинался лабиринт скал, по которому можно было спуститься, знакомый силуэт, временами ей чудилась знакомая песня скрипки. Чудилась ли?       Хотелось верить, что нет.       Шторм внезапно затих, и наступила ночь — звёздная, по-летнему тёплая. Грозовые тучи свернули на запад, сверкая лезвиями молний, и только тихий рокот грома доносился до берега. Свет в домах так и не зажгли; лишь редкие окна излучали тёплое сияние. Люси подняла голову к звёздам и, не таясь, запела в полный голос: древний людской язык, когда-то бывший одинаковым у всех рас, на любимую мелодию Роуга, которую он придумал после их с Люси первого поцелуя. Как он смущался, краснел, неловко касался мокрой спины и волос… Люси сама была не лучше, но хотя бы пыталась изображать уверенность. А море шелестело совсем рядом, и пушистые облака спрятали злое жгучее солнце.       Люси вкладывала в идущие от сердца слова всю невысказанную боль, всю любовь, всю тоску; привычно сжав кольцо, она представляла, как песня достигает Роуга, звучит у него в голове, как манит, зовёт, достигает самой души, передавая послание… И сама ночь, и море будто стремились помочь ей: магия пропитывала воздух чудесным запахом несуществующих цветов, наполняя всё вокруг чудом и надеждой на то, что сейчас, именно в этот час, любое желание и стремление осуществится — стоит только по-настоящему захотеть.       Раздался стук камней. Русалка испуганно замолкла, резко обернувшись. Мокрые пряди хлестнули по щекам. Проворные, ловкие движения — и вот уже она незаметно выглядывает из воды, почти незаметная в лунном свете и игре теней.       Кто-то спускался к берегу. Осторожно, останавливаясь на короткие мгновения-передышки, спотыкаясь, опираясь на высокие скалы и тяжело, сипло дыша, неизвестный упорно спускался, будто ужасно боялся опоздать, упустить свой шанс.       — Ты почти не изменился.       Люси опёрлась локтями о камень, положив подбородок на ладони: лунный свет бил в спину тёмному силуэту, но нечеловеческое зрение различало скорбные складки морщин, сутулость плеч, седину в собранных в низкий хвост волосах. Она и солгала, и сказала чистую правду: пусть глаза видели старость, душа всё равно превращала её в нечто неважное, глупое, земное, замечая лишь робкую надежду в лице и каждом движении, блеск кольца на знакомых длинных пальцах истинного музыканта и горечь, стыд, усталость в глазах.       Роуг опустился на колени у воды, старательно пряча все усилия, что ему пришлось для этого приложить. Люси потянулась мокрой ладонью к лицу; Роуг закрыл глаза, вздрогнул, ощутив прикосновение, попытался отодвинуться, но, полная того самого неопределённого волнующего понимания, Люси сама отстранилась, скользнув за обрыв, в воду, прячась в воду, как в броню. Тихие волны омывали её плечи, игрались лентами локонов, полами чёрной рубашки. А Роуг молчал, болезненно жадно всматриваясь в любимое лицо, отмечая каждую, к своему ужасу, подзабытую деталь; лишь глаз русалки он старательно избегал, боясь увидеть в них отвращение и разочарование.       Действуя по наитию, Люси повела рукой, и в этой маленькой бухте, их убежище, заплясали волны, накрывая русалку с головой, поливая человека брызгами — но оба будто не замечали этого, не отводя глаз и не двигаясь. Воздух будто загустел, потяжелел, и звёзды засияли нестерпимо ярко, поливая сюрреалистичную картину встречи старика и русалки брильянтовым светом.       Люси протянула руки, с немой мольбой прося Роуга идти к ней. Она не знала, что делала и зачем; её вела магия.       Как завороженный, человек сделал шаг. Второй. Вода поднялась ему по колено, вскоре коснулась рук… Последний шаг — и вот море скрывают его с головой, утаскивая к обрыву.       Полыхнуло холодным светом, расцвела в полной мощи магия, и желания — два схожих желания человека и русалки, двух любящих сердец, так долго мучившихся и так долго мечтавших — расцвели, проникая в реальность.       Море заботливыми руками-волнами омыло кожу человека, стирая морщины, как узор дешёвых красок стирает дождь со стен и дорог. Расправило плечи, вернуло прежнюю силу и желание жить, исцелило от старческого дребезжания голос и подарило твёрдость рук, снова жаждущих скрипки. Лунный свет прошёлся по его волосам, впитав седину, окрасив её в истинно-чёрный, снял тяжесть вины, несбывшихся мечтаний и прожитых лет.       Руки русалки и человека встретились, сплелись, притягивая друг к другу тела, и восторг — чистый восторг — охватил две счастливые души. Остатки ночного волшебства, остатки магии мира и моря слились воедино, чтобы исполнить последнее желание: пусть вечно молодой, бессмертный, человек не может опуститься на дно океана и жить в мраморных дворцах, окружённых садами кораллов, не может дышать под водой, существовать в глубинах под ужасным давлением тонн стихии над головой.       Взбурлила вода, взметнулась пена — и вот вместо человека рядом с русалкой появился новый сын моря. Вместо ног — тёмно-фиолетовые щупальца спрута, вместо боли в глазах от морской воды и отчаянных рваных попыток глотнуть тёплого ночного воздуха — спокойное, равномерное дыхание и попытки рассмотреть как можно лучше любимую рядом.       Люси счастливо улыбнулась, не веря в своё счастье, и, увидев ответную улыбку — неуверенную, полную надежды и нежности — прильнула к чужим губам.       Теперь они никогда не расстанутся.