О пройденом.
31 октября 2017 г., 01:45
Years & Years — The Whale
Месяц спустя.
20 декабря. Они в квартире Лиама, лежат на его большой и удобной кровати, укрываются мягким и тёплым одеялом, глядя на мерцающие огоньки гирлянды, развешанной на стене, словно эта какая-нибудь лиана в джунглях. За дверью слышится тихое звучание телевизора, который они благополучно забыли выключить, и, в целом, атмосфера такая успокаивающая и приятная, что Зейн просто мечтает, чтобы этот вечер не заканчивался. Они оба полуголые и сонные валяются в объятиях друг друга, молчат и наслаждаются моментом; думая о том, как сильно они смеялись пару часов назад, пытаясь приготовить печенье, а затем, извозившись в ингредиентах, отправились принимать ванну. Теперь Зейн собирает такие моменты, такие воспоминания, кропотливо записывая всё в дневник, загибая уголки листочков, сохраняя себя и свою жизнь на этих страницах, потому что тогда, когда контроль уходит, именно такие вещи могут заставить его сфокусироваться на нужном и успокоить. И завтра, сидя в поезде и отправляясь в Бостон на праздники, брюнет обязательно запишет сегодняшний день, проведенный с Лиамом, ну, а пока он просто проведёт ещё некоторое время рядом с Пейном. Зейн лениво потягивается, прежде чем меняет положение тела, оказываясь на боку и теперь лёжа лицом к лицу с шатеном, который выглядит милым и безмятежным, его лицо расслаблено, а веки прикрыты. Малик протягивает ладонь к его волосам и прочесывает их, аккуратно касаясь пальцами головы. Лиам так и не открывает глаз, но льнёт ближе к руке, поддаваясь навстречу массирующим движениям, а на его губах появляется расслабленная улыбка. — Так хорошо, — бормочет тихо Пейн, пододвигаясь ближе к Зейну так, чтобы приобнять его рукой за талию, — Буду скучать эти дни, пока тебя не будет. — Я тоже, но мы будем созваниваться каждый день, ладно? — спрашивает Зейн, исследуя взглядом лицо Лиама. — Да, конечно, — говорит шатен, открывая глаза и приподнимаясь на локте, он смотрит сверху вниз на брюнета некоторое время, а потом наклоняется и прижимается губами к шее парня, выцеловывая и покусывая нежную кожу. Зейн звонко смеётся, отклоняя голову, и в тоже время пытается оттолкнуть парня, потому что помимо беспорядочного оставления засосов, тот ещё касается его ключиц и шеи, заставляя мурашки бежать по телу и невольно вздрагивать от прикосновений. Щёки брюнета красные от касания ладоней Лиама, который теперь смотрит на него и улыбается, пока в его глазах отражается блеск, тепло и уют. Воздух замирает где-то в лёгких, пока их взгляды соединены, и они неотрывно следят друг за другом, чувствуя себя такими настоящими, такими… живыми. И Зейн, наконец, думает о том, что встретил того, с кем ему не нужно притворяться кем-то другим, создавать вокруг себя искусственный образ и следовать ему, не вынуждать себя превращаться в фальшивку каждый раз. Теперь он свободен делать то, что хочется ему. И сейчас Зейн хочет поцеловать его, поэтому он приподнимается, разрывает их зрительный контакт, чтобы ощутить чужие губы на своих. А ещё Зейн очень любит улыбки в поцелуях, когда счастье и эйфория так сильно переполняют их, что они просто не могут сдержаться, это та мелочь, которая стала для них традицией со временем. Их губы мягко и аккуратно движутся друг напротив друга, а языки, блуждая, игриво встречаются, пока они борются за возможность управлять поцелуем. Они меняют положение, перекатываясь так, что Зейн оказывается сверху, на Лиаме, который звучно смеётся, когда Малик неловко ерзает на нём и утыкается носом в место, где плечо переходит в шею. Когда Зейн смотрит на лицо Лиама, на то, как тот улыбается так широко, что у него возникают милые морщинки около глаз, брюнету кажется, что будто всё вокруг создано из солнечного цвета, а каждое касание Лиама к нему, к его коже заставляет сиять изнутри. Зейн довольно прикусывает губу и, склоняясь, прижимается своей щекой к щеке Лиама, обхватывая его руками за голову, бережно удерживая и отчётливо чувствуя приятное тепло рядом, а также насыщенный запах шампуня. Внутри Зейна всё трепещет, а внутренности словно растекаются, пока они с Пейном находятся в этом уединении, где нет никак проблем, дел и лишних вещей. Рамки реальности стираются, оставляя волшебство между ними, где всё случается так, как хочешь ты. И сейчас этого достаточно.***
Зейн и Гарри отправляются в Бостон ранним утром 21 числа. К тому времени, когда они стоят на платформе вокзала, ожидая состав, всё вокруг такое мирное и ещё пропитанное ночным холодом. Парни слегка подрагивают, от этой утренней свежести, наблюдая как первые лучи солнца пробиваются сквозь облака и рассеивают золотое свечение сквозь морозный воздух. Зейн стоит в крепких объятиях Лиама, прислоняясь своей спиной к его груди, пока Гарри и Найл игриво «борются» стоя перед ними, в попытке согреться. — Обещайте, что на рождество мы созвонимся через фейстайм, ребятки, я хочу увидеть ваши пьяные мордочки, — говорит Найл, посмеиваясь, когда они совершают посадку на собственный рейс. — Мы едем к родителям, можешь не ожидать ничего такого, — беззлобно качает головой Зейн, прежде чем поцеловать Лиама на прощание: медленно, глубоко, прикусывая его нижнюю губу и напоследок касаясь языком верхней. И затем брюнет проходит внутрь и смеётся, когда слышит, как Гарри обещает Найлу нажраться «в щепки», перед тем, как шагнуть вслед за ним в вагон. Найл и Лиам остаются до самого конца посадки, ребячески улыбаясь им через окно и пытаясь жестами что-то объяснить. Ничего понять они так и не могут, поэтому содрогаются в смехе и качают головами до тех пор, пока состав не начинает трогаться. Они все машут друг другу, и Зейн бросает взгляд на Лиама и нежно улыбается ему, когда тот по-детски посылает ему воздушный поцелуй, отдаляясь. Отрываются от вида за окном парни лишь тогда, когда фигуры Хорана и Пейна, стоящие на платформе, уже невозможно различить.***
Родители встречают их на центральной станции, отец крепко прижимает их к себе, после оглядывая гордым взглядом, а мама целует их в щёки, смотря на них слезящимися глазами. Каждый из них чувствует это, то, как тоска рассеивается, заменяясь безграничным счастьем, разливаясь внутри и согревая. Генри забирает их сумки и ведёт к машине, вышагивая впереди, пока Энн идёт рядом с мальчиками, расспрашивая их о дороге, усталости и как сильно они проголодались. И несмотря на то, что их поездка заняла всего 4 часа и не особо утомила их, Зейн и Гарри оживлённо реагируют, говоря о том, как сильно они соскучились по-домашней еде. Это заставляет Энн Стайлс просиять ещё сильнее и многозначительно обнять мальчиков в один и тот же момент, стискивая и пытаясь сказать этим жестом, насколько сильно, на самом деле, она соскучилась по ним, по своим детям. Иногда в пустующем доме, таком тихом и холодном, она ностальгировала о тех временах, когда двое беспокойных мальчишек бегали по лестницам, и в доме не было и минуты покоя. Она любила всем сердцем то, как они приходили из школы, рассказывая о прошедшем дне, жадно глотали обед, мимоходом благодаря её за еду, целовали в щёку и убегали, чтобы поиграть в приставку или в мяч. А к тому времени, когда она готовила ужин, в их комнате начинала играть аудио-система и это означало только одно — мальчики сели за домашнюю работу. Сколько бы она не просила их не слушать музыку во время работы, они никогда не выключали её, говоря, что так им интересней и это нисколько их не отвлекает от заданий. Что ж, она доверяла им и, как оказалось, спустя время не зря, потому что школу они всё-таки закончили с отличительными аттестатами. Но были и сложные периоды: моменты, когда Зейн впадал в депрессию и мог сутками отказываться от еды; посещения психолога тоже зачастую давались тяжело, в прочем, и с Гарри были проблемы. В переходном возрасте оба её сына бунтовали практически из-за всего: установленных временных рамок, запрете посещения ночных клубов, обязательном совместном ужине и прочих мелочах. Слава богу, это длилось не особо долго, года полтора, а затем они взялись за ум и в корень изменились, превратившись в ответственных молодых людей. Энн безумно любила их и радость, которую она ощущала, сидя рядом с ними на заднем сидении машины, осознавая, что они едут домой, просто заставляла её чувствовать себя самой счастливой женщиной в мире.***
Возвращение домой для Зейна и Гарри — одна из лучших вещей, особенно на рождественские праздники. В этом году в Бостоне выпал небольшой снег, что придавало городу ещё более восхитительный вид в совокупности с украшенными домами и витринами магазинов. Люди сновали туда-сюда, выискивая подарки для родных и заканчивая предпраздничные дела; детишки, радостно визжа, бегали и игрались на детских площадках, лепя снеговиков и кидаясь снежками. Абсолютное очарование овладело, кажется, всем миром, даря всем чувство надвигающегося торжества. Бостон сиял. Первое, что парни сделали, вернувшись домой, схватили сумки и побежали на второй этаж, чтобы осмотреть свою комнату и убедиться в том, что там всё, как и прежде. Стены, обклеены постерами из фильмов; рисунками организмов и клеток, которые изображал Зейн, готовясь к биологии; на книжных полках, в основном, преобладают издания по психологии, а также стопками свалены проекты; старенький компьютер на рабочем столе и разные безделушки тоже, вот только единственное, что кажется странным — аккуратно заправленная двухэтажная кровать, что, впрочем, дело поправимое, так как Гарри измученный, но довольный падает на неё, тут же сминая покрывало. Позже, пообедав, они всей семьей собираются в гостиной. — Как ваши дела с Лиамом, дорогой? — интересуется мама, смотря на него любящим взглядом и удерживая его ладонь в своей правой руке, в то время как левой она точно также удерживала ладонь Гарри. — Всё отлично, не многое изменилось за неделю с нашего последнего разговора, — говорит Зейн, следя за тем, как отец разводит огонь в камине, — Он хочет завести собаку, сказал, что когда я вернусь в Нью-Йорк, мы первым делом отправимся в питомник. — Ох, что ж, это замечательно, я рада, что всё хорошо, а как он закончил семестр? — На отлично, думал, что провалит ИЗЛ, но после упорной подготовки справился, — Зейн пожимает плечами и прижимается к боку Энн, так что ей приходится отпустить его руку и приобнять. Дальше она обращается к Гарри, и они говорят о его новом проекте по психологии человека, Зейн особо не вслушивается, просто получая наслаждение от этой семейной обстановки. Генри садится в кресло, закончив с растопкой, и вливается в обсуждение, предлагая идеи для задания Гарри. Зейн улыбается глядя на них, ощущая себя так правильно и задумываясь, что так он чувствует себя лишь со своей семьей и Лиамом. Не место, нет, эти вот люди его настоящий дом.***
До рождества Зейн и Гарри проводят время, шляясь по знакомым им с детства улицам: они заходят в гости в школу, чтобы поболтать с учителями; заглядывают в их любимый кинотеатр, где они впервые посмотрели Бэтмена; забегают в «Конфетное королевство», которое так обожал Гарри, скупая там всевозможные виды мармелада и драже. Они посещают все значимые для них места — бассейн, где учились плавать; ходят до театра, куда их сводила мама на постановку «Кошек»; они даже предаются воспоминаниям в тех местах, где у каждого из них был первый поцелуй. Когда ты долгое время отсутствовал где-то, то по возвращению неприметно зарождается это чувство, просящее дать ему волю. Чувство, когда ты в тысячный раз проходишь по одной и той же улице, так хорошо знакомой тебе, и воспоминания из прошлого возникают друг за другом, подкидывая тебе лучшие моменты из жизни. И вот ты на мгновение возвращаешься туда, в определённый момент прошлого, когда ты был счастлив, вспоминаешь друзей, шутки, ваши похождения и совместные прогулки. И всё это кажется таким реальным, таким осязаемым, будто вот-вот всё повторится вновь, но затем ты оглядываешься вокруг и понимаешь, что это было только столкновение двух миров. Единица прошлого, приоткрывшая завесу и столкнувшаяся на секунду с реальностью. Каждый вечер, пока они находятся дома, к ним в гости заглядывают их знакомые или старые друзья, с которыми они всё ещё поддерживают связь. Они приятно болтают обо всём и ни о чём сразу, сидя в гостиной, попивая, предложенный мамой, чай и играя в карты, как в старые добрые времена. В один из вечеров, прямо накануне рождества они выбираются погулять старой компанией. Зейн, Гарри, Эд, Кевин и Марк снова вместе вышагивают к главной улице города, ступая бок о бок, как и три года назад. Они следуют в один из любимых их джазовых пабов, обсуждая новости о бывших одноклассниках и их жизнях, когда с ночного неба хлопьями начинает валить снег. Малик застывает на месте, устремляя взгляд наверх и часто хлопая ресницами, потому что снежинки попадают ему на глаза. Он дома, в окружении семьи и друзей, на улице сказочная ночь и рождество уже завтра и может ли что-то быть прекрасней? Это всё было сказочным зрелищем, таким правильным и магическим, Зейн чувствовал это всем своим нутром. А затем в кармане его джинс завибрировал телефон и Зейн доставал его с мягкой улыбкой, заранее зная, кто мог ему позвонить. — Привет, Ли. — Детка, как ты? — слышится приглушенный голос Лиама, в то время как на заднем плане слышится смех и разговоры. — Стою посреди улицы, повсюду кружат снежинки, а мои друзья придурки толкают друг друга в сугробы и заталкивают за шиворот снег, — Зейн добродушно качает головой, следя за разыгравшимся действом, когда говорит, — Ты дома? — Ага, это типа традиция собираться всей семьей в преддверии и помогать маме готовиться к рождеству, тут весело, я люблю это, — любяще произносит Лиам и Зейн буквально может представить, как его парень сейчас стоит в отдалении от кухни и следит за своими родными. — Это отлично, передашь им всем привет от меня? — спрашивает Зейн, на время прикрывая глаза, ощущая как снежинки касаются его лица, оставляя на щеках, лбу и губах невесомые ледяные поцелуи. Брюнет улыбается ярко, ощущая это невообразимое чувство в груди, которому он не может дать определения, но оно такое лёгкое и трепещущее, что хочется торжественно поклясться, что он никогда не забудет его. — Конечно, а ты своим. Не буду отвлекать тебя, думаю, что ты ещё успеешь нашвырять в своих друзей снега и победно скрыться дома, — шутливо говорит Лиам и, очевидно, уже собирается отключиться, когда вдруг говорит, — Я люблю тебя. Спишемся позже, да? — Да, — выдыхает Зейн, готовый прямо там провалиться в сугроб снега и остаться лежать и глядеть в ночное небо, думая о том, каким хорошим вышел этот вечер. — Люблю тебя тоже.***
— Ты не понимаешь, Ни, наши Рэд-сокс, круче, чем ваши Никсы, — заплетающимся языком говорит Гарри, лёжа на собственной кровати и глядя в экран ноутбука. — Бред бредовый, Никсы — огонь парни, лучшие, — тут же слышится в ответ голос Найла, а затем с заеданием изображение показывает слегка смазанную картинку блондина в красном свитере, а на заднем плане можно различить сверкающие огни и услышать громкие басы музыки. Зейн следит за этим бессмысленным разговором его пьяного брата и друга, оставшегося в НЙ, уже около десяти минут. Малик не воспринимал всерьёз возможность того, что Гарри действительно решит напиться на рождество, но, как видите, всё обернулось именно так. Рождественский ужин прошёл в приятном семейном кругу, они мило болтали друг с другом, наслаждаясь пищей, а затем играли в настолки до тех пор, пока мама почему-то не решила сказать, что им самое время отправиться гулять дальше. И вот итог, время 4 утра, они с Гарри только-только вернулись домой, и Зейн уже было намеревался улечься в кровать и быстро заснуть, из-за приятного ощущения выпитых им парочки бокалов шампанского, но Стайлс, как назло, вспомнил обещание данное Хорану. — Я люблю вас, парни, даже тебя, Стайсл, хоть ты и мудак и любишь дерьмовых Рэд-сокс, — слышится пьяный лепет Найла и Зейн поворачивается к экрану, чтобы убедиться в своём предположении, ведь если речь заходит о любви, то значит и до прощания рукой подать. И всё верно, на экране Малик увидел Найла и ещё одного парня, который похлопывал блондина по плечу, уговаривая присоединиться к какому-то спору. — Вся любовь, ирландец, — отвечает Зейн, в то время как Гарри неловким движением тянется к камере, чтобы оставить поцелуй, но брюнет останавливает его и всё что остаётся Стайлсу это кое-как взмахнуть рукой, прежде чем Хоран отключается от беседы.***
На двадцать седьмое декабря, последний день в Бостоне у Малика назначена консультация с Кэрол Флинн, его бывшим психологом. Зейн, посоветовавшись с родителями, решил, что один приём у неё не будет лишним, так она сумеет проверить его состояние и, возможно, посоветует какого-нибудь хорошего психолога из Нью-Йорка, у которого он сможет наблюдаться. Страх, который брюнет испытывает лишь только думая о посещении Кэрол, тяжёлым узлом стягивает внутренности, и Зейн знает, что это проявление его старого «я», упрямого, самоуверенного и не желающего покоряться кому-то или чему-то ещё, кроме собственной головы. Но сейчас, когда его стрессовые периоды практически прекратились, а панические атаки перестали преследовать, он знает, что должен для дальнейшего благополучия какое-то время наблюдаться у специалистов. Да, он может и идет на поправку, но кто-то должен проверять его стабильность, кто-то знающий и умеющий помочь. Так что, несмотря на собственный испуг и, возможно, всё ещё нежелание Зейн всё-таки встаёт пораньше утром, чтобы успеть на приём. Он думает, что договорился о том, чтобы отец отвёз его в нужное место, но когда Зейн спускается вниз по лестнице, чтобы позавтракать, он замечает на кухне только маму. — А где папа? Чистит дорожку у гаража? — интересуется Зейн, занимая место за стойкой и беря бекон с общей тарелки. — Нет, он ещё спал, когда я спускалась сюда, — Энн жмёт плечами и наливает Зейну апельсиновый сок в стакан, придвигая ближе. — Но … он сказал, что отвезет меня на приём, — озадачено говорит Зейн, пережёвывая первый кусок яичницы и задумчиво глядя за окно, туда, где уже который день подряд, не прекращаясь, идёт снег. Он думает о том, что папа, скорее всего, просто замотался и забыл, что Малик на самом деле может понять, но беспокойство о том, что самостоятельно он вряд ли доберется до офиса Кэрол, заметно увеличивается. Он скорее свернёт в ближайшую кофейню и скроется там на несколько часов, а потом вернётся домой и никто так и не узнает, что на приёме он не был, но, честно говоря, этот вариант последнее чего он хочет. Поэтому Зейн ест молча, мысленно уговаривая себе не натворить дел, пока мама, напевая себе под нос, готовит новые порции завтрака, готовясь встретить мужа и ещё одного сына. Когда брюнет заканчивает с едой, то медленно тащится наверх, чтобы одеться потеплее, чем сейчас, потому что рваные джинсы, которые он надел, очевидно, не подходят для морозной прогулки, ведь он думал, что поедет на машине, а теперь всю одежду нужно было менять. Нацепив на себя свитер, толстовку и другие джинсы, а также прихватив шапочку Гарри, Зейн сбегает на первый этаж. Он перепроверяет свой рюкзак и кошелёк на наличие денег, когда Энн заходит в коридор, чтобы закрыть за ним дверь. — Готов? Всё взял? — заботливо спрашивает она, приближаясь, и как в детстве поправляет ему наспех замотанный шарф. — Да, всё. Ждите к обеду, — Зейн целует её и выходит за дверь, тут же встречаясь с морозным ветром, с первых секунд щиплющим его щеки. Он осматривает заснеженную улицу, недавно вычищенный от сугробов соседский участок и думает о том, что уже хочет вернуться домой. И он, наверное, так бы и сделал, если бы не так знакомый ему двойной гудок со стороны дороги. Зейн смотрит вдаль и видит у обочины черный порш, за рулём которого сидит Лиам. — Что ты здесь делаешь? — удивлённо говорит Зейн, когда открывает переднюю дверцу и начинает забираться в салон. Он хлопает дверцей, перекрывая путь холоду, и озадаченно смотрит на своего парня. — Слышал, что у тебя сегодня приём, решил подкинуть, — хмыкает Лиам и лёгкая улыбка играет на его губах. — Безумец, — произносит Зейн и склоняется к Лиаму, чтобы поцеловать его напористо, практически кусая губы. Но через какое-то время Пейн берёт его за подбородок, отрываясь и надрывно дыша, а затем снова целует, но на этот раз, возвращая контроль над происходящим себе. Он обводит чужие губы по контуру, нежно запечатлевая на них поцелуй, который был всем, чего он желал, ту неделю пока Зейна не было рядом с ним.
