Стоит того, чтобы ждать?

Кристофер Шистад как атомный взрыв – всегда случается неожиданно, без объявления войны и выжигает все, оставляя после себя руины, отравленные внутренности и сгоревшее сердце. После тесного общения с ним не спасает никакая гуманитарная помощь из литров алкоголя и вереницы умных, красивых, замечательных мальчиков, но Эва считает, что она еще легко отделалась: никакого сердечного крошева и выжженного подреберья. После их странных недоотношений длинною в полтора года у нее осталась лишь легкая зацикленность на зеленых глазах и на грани аллергической реакция на запах One Million от Paco Rabanne. А тот факт, что Нура считает, будто она после Шистада избегает серьезных отношений, Эва даже не рассматривает – просто ей пока не везло с парнями, бывает. Да, Эва считает, что атомная война, носившая в анналах школы Ниссен имя Кристофер, почти не задела ее, что она вполне жива и здорова и больше не выходит за общественные рамки, чувствуя себя в них прекрасно и уютно. В прошлом − университет, в настоящем − работа и съемная квартира, в будущем − замужество и дети. Да, Эва планирует выйти замуж и родить пару милых рыжих детишек, а Нура сколько угодно может скептически вздергивать бровь и неверяще качать головой. Эва − среднестатистический член норвежского общества с планами, выстроенными по линейке. Эва не хуже других. И она даже не вздрагивает и внутри ничего не ёкает, когда Вильде впервые упоминает имя Шистада. На очередной встрече их «girl squad» между сообщением новостей о крутой карьере Юнаса и отъезде Эскиля в Америку, она вдруг спрашивает: «А вы знаете, что Пенетратор Крис подался в военные? Отслужил положенное и пошел дальше. Не ожидала от него такого». Все дружно удивляются, а Эву тянет рассмеяться, потому что то, как Вильде с придыханием произносит это старое школьное словечко «пенетратор», то, как округляет удивленно глаза, делясь последними новостями, никогда, черт возьми, не меняется. Что-то всегда должно быть константой, неизменным элементом, столпом, на котором держится мир. И кто бы мог подумать, что их с девчонками банда будет держаться на Вильде. Но именно она, как в старые добрые времена, не дает им расслабиться, именно она собирает их вместе. Все как в школе, только вместо посиделок дома − посиделки в кафе, вместо разговоров об автобусе − разговоры об учебе и университетских вечеринках, а позже – о работе, семьях и, конечно же, ворох последних сплетен, которые все потом долго вытряхивают из ушей, как цветное конфетти. И Кристофер Шистад как часть этого конфетти: «Мне Сара сказала, что он в спецназе, представляете» и «Я слышала, его турнули из армии, никто не знает, где он теперь». Эва подсознательно отмечает, ставит галочки, но совершенно не переживает, ведь, что бы ни говорила Нура, у нее нет никакого посттравматического синдрома, у нее полное и тотальное равнодушие. Вот только Кристофер Шистад как вид биологического оружия: его нельзя окончательно и бесповоротно вывести из организма. Сколько ни пей текилу, молоко, святую воду − бесполезно. Он все-таки остался внутри, осел частицами в легких и гортани, пропитал сердце. «Он по-прежнему бежит по венам» − понимает Эва, когда сталкивается с Крисом в клубе. Вечером. В пятницу. И узнает даже не по голосу, когда он склоняется сзади и выдыхает: «Какая встреча, сталкер!», а по запаху, по тому, как тут же вздрагивают пальцы от желания прикоснуться. Эва думает, что жизнь удручающе скупа на разнообразие сценариев, что завязка «пятница-вечер-пьянка» уже настолько изжевана ими, что даже не смешно, противно. Эве кажется, что где-то по дороге в клуб она попала во временную петлю, упала в кроличью нору, и вот она, чертова пьяная Алиса со стаканом виски в руке, снова в школе и снова мечтает потрахаться с Крисом от души. Никаких шести лет и не было, на дворе снова две тысячи семнадцатый, ведь Эва не испытывает никакого удивления, когда оборачивается и смотрит в зеленые глаза. Нет никакой неловкости, лишь привычка, въевшаяся в кожу и мышцы − скользнуть пальцами по плечу, обвить рукой шею. Привычка расплыться в улыбке и отзеркалить интонацию: − Какими судьбами, Пенетратор? Вот только дальше случается сбой, ведь пальцы не зарываются в привычно густые волосы, а скользят по стриженому затылку. Эва выныривает из прошлого, Эва хмурится, рассматривая возмутительно короткий ежик волос. − А где твои волосы, Шистад? − спрашивает. − Повыдергивала ревнивая жена? Крис до боли знакомо − так, что яд вскипает в венах − улыбается. − Пали жертвой необходимости, − отвечает. − И если ты так неловко пыталась узнать, женат я или нет, рыжая, то обрадую тебя: не женат, − И выдохом в губы: − И полностью свободен. А Эва очень ярко (какие шесть лет, господибоже?) вспоминает, какие у Криса губы, и как он целуется, медленно, по капле вынимая душу. И вместо дальнейших ничего не значащих расспросов, вместо флирта, опостылевшего обоим еще тогда, Эва тянется к его губам своими − Эва просто не может ничего с собой поделать. А Эва вспоминает, какой у него красивый член, и вот они уже в кабинке туалета и ее руки лихорадочно расстегивают джинсы, забираются внутрь, и Крис со смешком откидывает голову, позволяя девушке творить все, что угодно. У Эвы же цепная реакция и взрывы внутри от горла до низа живота. И она встает на колени и вспоминает языком и вкус, и форму, и то, как Шистад звучит: горячо и развратно. А в конце Эва проглатывает все до капли, думая, что и так уже слишком отравлена − очередная порция яда не сделает хуже. После отстраняется, и смотрит, смотрит снизу вверх на губы, изогнутые в довольной улыбке, на взгляд из-под ресниц, еще секунду назад расслабленный, и вот уже прицельный, притягивающий, как послушную марионетку поднимающий с колен. −Ты все такая же без тормозов, рыжая, − тянет Шистад, и его улыбка больше похожа на оскал, а Эве хочется сказать, что ни черта подобного, она изменилась, она уже не та, но Крис обхватывает её лицо ладонью, и Эва трётся о нее щекой, и, господи, кого она обманывает? Эва еле слышно стонет, когда Крис вжимает ее в себя, и не сразу соображает, что ответить, когда он спрашивает: − Живешь все там же? Его палец, скользящий по ее нижней губе, не очень помогает; Эва хмурится, пытаясь сосредоточиться, прикусывает его, чтоб не мешал, отвечает: − Нет, снимаю квартиру. − С кем-то? − Одна. − Поехали к тебе. И это не вопрос и не просьба, не озвученная вслух эй-смотри-какая-классная-идея, это приказ, и Эва сдается без боя: выбрасывает белый флаг, а следом и трусики, и благоразумие, и все свои мысли о взрослой правильной жизни. Эва плавится на своих простынях, разбивается о жесткое тело Криса, разлетается осколками, которые Шистад собирает и складывает так, как нужно ему. Собирает новую Эву Мун, что умоляюще стонет и льнет, что выгибается под его ладонями, огрубевшая кожа которых сладко царапает и бьет током наслаждения. И Эва тянет в рот его пальцы, вылизывает, проходится языком по линии жизни и довольно улыбается, слыша горячечный выдох: «Блять, рыжая». Утро приносит легкую боль во всем теле и ощущение пиздеца. Эва, не открывая глаз, понимает, что постель рядом с ней пуста, и это чертовски привычно. Вот только этого не скажешь о запахе ванили и музыке. Эва удивленно поднимается с кровати, натягивает футболку, идет на звук и пораженно замирает на пороге кухни, упираясь взглядом в спину Шистада. Эва чувствует, как привычный мир меняется на полный бред и сюр, потому что Кристофер Шистад в одних трусах готовит на ее кухне блинчики. По радио играет дурацкая песня из мультика про Тимона и Пумбу, а Шистад, пританцовывая, готовит блины. На ее кухне. Чертовы блины! Эву тянет рассмеяться, но она не хочет обнаружить себя − она хочет запомнить эту картинку навсегда (и господи, если это сон, она не хочет просыпаться, пожалуйста, пусть она не проснется на самом клёвом месте!). Крис выливает тесто на сковороду и писклявым голосом подпевает песне − Эва улыбается так, что болят щеки. Крис подкидывает блинчик и переворачивает его, виляя задницей в такт музыке, и Эва, кусая губы, думает, что это самое умилительное зрелище за последнее время, а еще невольно задерживается на заднице взглядом, и скользит выше по спине, замечая, как напрягаются мышцы, отмечая знакомые родинки, но совершенно незнакомые линии. Крис за эти шесть лет изменился, стал не просто мускулистым, а поджарым, будто из него вытравили все лишнее, оставили сухой костяк, совершенство в чистом виде без всяких примесей, и Эва снова кусает губы, но уже не от желания сдержать смех: теперь в ней поднимается совсем другое желание и кончики пальцев начинают привычно ныть. − Мун, если ты сейчас же не перестанешь на меня пялиться, то прожжешь дыру, − говорит Крис, и на тарелку приземляется последний блинчик. Сам же Шистад разворачивается к Эве, улыбается широко и радостно, подмигивает. – Любоваться, конечно, не запрещено, а лучше не только любоваться, но это потом, сейчас же завтрак. Ты по-прежнему пьешь черный чай с тремя ложками сахара? − Нет, без сахара, − отвечает Эва автоматически, хотя хочет спросить: «Какого черта ты здесь делаешь?» и «Ты правда помнишь про чай?», а еще «С каких пор ты умеешь печь блинчики?» и главное «Почему ты не свалил, как делал это сотню раз до этого?». Но вопросы остаются не озвученными − вместо этого Эва говорит, что не хочет есть, что обычно она не завтракает. Крис хмурится. − Мун, ты вообще что-нибудь ешь? − спрашивает. − В холодильнике мышь повесилась, а о твои торчащие ребра порезаться можно. Эва, как маленькая, протестует, говорит, что с ее ребрами полный порядок и «ты ни черта не понимаешь, Шистад», но Крис подходит, и она давится словами, потому что парень забирается ладонями под футболку, оглаживает грудную клетку, спускается к животу, спрашивает, касаясь губ губами: − Мне так нравился твой мягкий живот, Эва, куда он делся? − Пал жертвой необходимости, − отвечает Мун и тут же шумно выдыхает, когда пальцы Криса скользят между ног. Сам же Крис смеется, легко целует ее в нос и скулы, и шепчет, щекоча дыханием: «Вернем». Эва не понимает этого будущего времени и множественного числа, Эва ни черта не понимает, а Крис опускается на колени, целует ее в живот, прикусывает косточки и, поднимая глаза, спрашивает: − Я поживу у тебя пару дней? Чертовски своевременно заданный вопрос. Все выходные они не выходят из квартиры, и почти не вылезают из постели. Они по-новому открывают друг друга: Крис покусывает острые ключицы и выцеловывает впалый живот, зарывается в отросшие волосы Мун, наматывает их на кулак и шепчет, чтоб больше никогда не смела их стричь. Эва же скользит ладонями по железным мышцам, считает губами россыпь небольших белых шрамов на ребрах Криса и обводит языком татуировку на плече. Татуировку, изображающую черный кинжал с черепом вместо рукояти. − А что она означает? − спрашивает, когда они, в очередной раз вымотанные, того и гляди провалятся в сон. − Принадлежность, − отвечает Крис сонно. − К спецназу? Вильде говорила, что ты в спецназе. Хотя, еще она говорила, что тебя оттуда вытурили. Крис коротко смеется, поворачивает голову и неверяще смотрит на Эву. − Вильде, эта глазастая блондинка? − уточняет. − Господи, откуда она все это берет? И черт, Мун, вы до сих пор обо мне сплетничаете? Серьезно? Я семь лет назад окончил школу, а вы до сих пор говорите обо мне? Черт возьми, какая честь! − Эва чувствует себя глупо, а Крис не унимается, поворачивается на бок, улыбается хитро. − А что еще эта твоя Вильде говорит? Про гарем и кучу детишек по всей Норвегии ничего не рассказала? Или про то, что я купаюсь в крови девственниц, чтобы у меня всегда стоял? − выдыхает Крис зловеще, тянет руки к Мун и начинает ее щекотать, та смеется, отбивается и думает, что Шистад ни черта не повзрослел. «Да, Крис ни черта не изменился» − думает Эва, когда в понедельник утром просыпается и сразу понимает, что она одна не только в постели, но и в квартире. Эва не открывает глаза, мечтая провалиться в сон и никогда не просыпаться: она подтягивает колени к груди и пережидает приступ острой боли внутри (ребра крошатся, погребая под собой все живое), а потом встает и начинает снимать с кровати постельное белье, все пропахшее Шистадом, по-прежнему думая, что еще легко отделалась.