Стоит того, чтобы ждать?

Вот только Эва никогда так сильно не ошибалась. Она видит Криса через полторы недели, когда возвращается домой с работы. Солнце лупит совсем не по-мартовски, но Эва ёжится от холода в своем безразмерном пальто. Крис же как ни в чем не бывало сидит на ступенях перед её подъездом и при виде неё поднимается, закидывает рюкзак на плечо, подхватывает бумажный пакет из продуктового и улыбается как Чеширский Кот. − Что думаешь насчёт спагетти болоньезе? − спрашивает, а Эва не знает, что ответить. Ей хочется его придушить чуть больше, чем поцеловать, и она цепляется за эту злость, как за долбанный спасательный круг. Она отказывается признавать, что уже проиграла, что, как ни рыпайся, в этой заварушке ей не выжить. Сдохнет в самом начале от осколков и прямых попаданий или в конце − от яда одиночества и емуненужности. Ведь Эва прекрасно понимает, что это снова закончится одним большим ничем, гигантской воронкой, сквозной дырой прямо в её грудине. И на этот раз − Эва абсолютна в этом уверена − боль вряд ли будет совместима с человеческой жизнью. Нормальной человеческой жизнью. Эва до чертиков этого боится. Эва это-го-не-хо-чет. − Ты что, в мои повара нанялся, Шистад? − спрашивает, складывая руки на груди, и звучит предельно зло. Да, Крис за шесть лет усовершенствовал свою мудацкую методику исчезать, а потом появляться как ни в чём ни бывало. Вышел на новый блядский уровень. Ведь вон на лице не дрогнул ни один мускул, улыбается все так же широко и доброжелательно − прямо муженёк, забывший дома ключи и поджидающий любимую жену после работы. Только букета пошлых красных роз не хватает для полноты картины. − Ну я же обещал откормить тебя до человеческого вида, − говорит, а Эва возмущенно фыркает. Эва хочет спросить, не охуел ли он и не желает ли прогуляться в одном хорошо ему известном направлении, но Шистад применяет запрещенный прием: подходит и обхватывает ладонью её лицо. − Ну же, Мун, не будь букой, − выдыхает. А глаза блестят, как и раньше, все так же затягивают, сужают мир до несчастных десятков сантиметров пятачка, на котором они стоят, до пальца, поглаживающего щёку, до теплого дыхания на коже. И Эва барахтается, тонет, но всё пытается сопротивляться. − С каких пор ты подвизался в шеф-повара? − спрашивает. − Раньше ты в этом был, мягко говоря, ужасен. Крис улыбается, убирает прядь Эвиных волос за ухо, обводит ухо пальцем, а у Эвы шея каменеет от сдерживаемого желания повернуть голову, подставляясь под ласку. − Нужно было чем-то заняться на досуге, − отвечает. − Да и жратва в армии не отличается разнообразием. − В армии, значит? То есть Вильде была права насчёт армии, да? − Насчёт чего конкретно? Спецназа? Или того, что меня оттуда вытурили? − Насчёт всего. В каких ты войсках? Что ты там вообще делаешь? Ну, кроме того, что покоряешь кулинарные вершины? Крис улыбается и щурит глаза. − Это допрос? − спрашивает, а Эва кивает и говорит: «Ну да», добавляет: «Должна же я знать, кого впускаю в дом». Улыбка Шистада становится шире, а его рука соскальзывает на её шею. Большой палец поглаживает кожу под подбородком, а сам Крис придвигается ближе и не дает Эве сделать шаг назад: держит рукой, взглядом, улыбкой своей блядской. − Ты же знаешь меня, рыжая, − выдыхает, а невысказанное «и знаешь, что сопротивляться бесполезно» осязаемо повисает между ними. Эва кусает губы, откидывает голову, смотрит ему в глаза и не сдаётся. Эва все ещё держит позиции, взгляд, лицо свое держит, хотя сердце заходится, как сумасшедшее. − Разве? Я не видела тебя шесть лет и совершенно в этом не уверена. − Эва, я все тот же, что и раньше. Ты знаешь меня, а я знаю тебя, − и несказанное «и знаю все твои слабые стороны» можно чётко прочитать на его лице. Эва позорно признаёт это, когда Крис зарывается ладонью в её волосы на затылке, скользит носом по щеке, щекочет кожу губами. «Ну же, рыжая» − выдыхает в ухо, и предательские мурашки бегут по позвоночнику. «Не сопротивляйся, смирись, сдайся, тебе понравится» − всё это Эва слышит без слов, всё это Эва знает и со всем этим смиряется, когда с довольным стоном подставляет свои губы под его горячий рот. Поднимаясь по лестнице за Крисом, Эва мысленно выкапывает себе могилку, мысленно ложится в неё и присыпает землей. Эва улыбается, когда думает, что надо бы заодно сочинить эпитафию: что-нибудь про бабу-дуру, которая сама пошла на верную погибель. А ещё думает: «Помирать, так с музыкой!» и, когда они заходят в её квартиру, Эва дёргает Криса на себя. Из пакета с продуктами выпадает пара помидор, а потом и сам пакет оказывается на полу, когда Крис отвечает на поцелуй и впечатывает Эву в стену. Кажется, он роняет с полки часы, а следом пару зонтов, и ключница летит со стены на пол. Эва же больно ударяется о полку коленом, ведь её маленькая квартирка, чёрт возьми, совершенно не рассчитана на Кристофера Шистада. Да вся её жизнь, которую она выстраивала эти шесть лет, не рассчитана на Кристофера, мать его, Шистада. Его в принципе не должно быть в её жизни. Он в неё вписывается так же, как вписывается в круг квадрат, как вписывается лев в приют для бездомных кошек − все не по его размеру, размаху и вкусу. И какого черта он все-таки есть в её жизни, что он в ней потерял − Эва не понимает. Эва все никак не может привыкнуть к его зубной щетке в своей ванной (черная щетка в розовом стаканчике рядом с её зеленой: в первое утро Эва смотрит на неё, как на бомбу замедленного действия, гадая, когда же все-таки всё полетит к чертям). Не может привыкнуть к его ноутбуку на кухонном столе (по вечерам они смотрят старые боевики со Сталлоне, и Эва упражняется в остроумии, комментируя это старье и Шистада, от него фанатеющего). К его коротко стриженным волосам («Мне не хватает твоей чёлки, Шистад»), отсутствию колец на пальцах и странному немигающему взгляду, который иногда ловит на себе (и Эва ёжится от секундного нелепого ощущения, что Крис в неё целится). Она не может привыкнуть ко всегда забитому холодильнику, к тому, что Крис следит за тем, что и когда она ест, и к тому, что всё, приготовленное им, и правда невероятно вкусно. И Эва стонет от удовольствия, уплетая за обе щёки божественное ризотто с грибами, а Шистад улыбается и комментирует довольно: «Теперь я заставляю тебя стонать не только в постели, рыжая». А вот к Шистаду в своей постели, кстати, Эва привыкает возмутительно быстро: к тяжести его тела на себе, к его теплу рядом, рукам, иногда сжимающим так крепко, что Эва задыхается, но не желает из этих рук выскальзывать. Привыкает к тому, как жадно дышит, зарываясь лицом в её волосы, прежде чем заснуть и к тому, как во сне подминает её под себя, складывает руки и ноги. Эва привыкает к тому, что по утрам его никогда нет рядом, потому что он на пробежке. В любой день любого месяца и в любую погоду. Поначалу Мун совсем не в восторге от того, что приходится просыпаться в одиночестве, но через какое-то время у нее появляется ритуал: она встает и, не одеваясь, идёт на кухню, где готовит кофе, наливает себе и подходит с кружкой к окну. Она готова смотреть шоу, которое Крис устраивает каждое утро на спортивной площадке рядом с их домом. Эва делает глоток и сквозь жалюзи любуется тем, как Шистад подтягивается на турнике. Эва скользит взглядом по плечам Криса, по мышцам рук, по блестящей от пота коже и чувствует, как живот наливается горячим. Дальше в программе Криса − отжимания и пресс, а в программе Эвы − раскрасневшиеся щеки, сбитое дыхание и прикушенная губа. А еще Эва улыбается, замечая стайку школьниц, собравшихся неподалёку на скамейке. Они, как и Мун, не сводят с Шистада глаз, и Эва их прекрасно понимает. А еще сочувствует и совершенно эгоистично радуется, потому что именно она будет слизывать пот с его ключиц, когда Крис вернётся домой, именно она будет скользить ладонями по спине, чувствуя напряжение в мышцах. Именно она вжимается в него всем телом и выдыхает в губы: «Шистад, ты самодовольный тип. Футболку-то зачем снял? Чтобы школьниц впечатлить?» Крис смеётся и притягивает Эву к себе. − Чтоб ты, Мун, оценила, как тебе повезло, − говорит и подхватывает ее под задницу. − Все только для тебя, рыжая. Исключительно для тебя. Эва смеётся и обхватывает его ногами, целует и зарывается пальцами в мокрые от пота волосы. «Только не в душ!» − протестует, когда Крис направляется в ванную: «Мне волосы сушить некогда, Крис, я на работу опоздаю!» Вот только Крис чихать хотел на её протесты, но Эва об этом совершенно не жалеет, когда прохладная вода бежит по спине, а следом скользят его горячие ладони. Эва выгибается, трётся о Криса, видит, как он кусает губы, и совсем теряет голову. Эва теряется в ощущениях, времени, наслаждении. И, конечно же, опаздывает на работу. Залетает в офис раскрасневшаяся, ненакрашенная, с влажными волосами, но дико довольной улыбкой, и коллега улыбается, хитро подмигивая. На работе уже привыкли к её опозданиям. А еще Эва привыкает к тому, как Крис без объявления войны появляется и исчезает. К тому, как уходит по утрам, когда она еще спит (классика жанра!) или днём, когда она на работе. Привыкает к тому, что в любой из дней она может прийти с работы и не обнаружить в ванной щетку, а на столе не будет ноутбука. И полка, которую Эва выделила Крису в шкафу, будет совершенно пуста, а ключи будут висеть в коридоре. Эва не знает, почему Крис каждый раз оставляет ключи от её квартиры, вешает их на крючок, словно ставит точку. Будто не думает ими никогда больше пользоваться, будто не планирует возвращаться. И кажется, будто его вовсе не было в этой квартире, на этой кухне, в этой кровати. Вот только его запах везде, и холодильник забит под завязку. Но Эва почти не заглядывает в него. Она почти не ест. Эва снова высыпается и не опаздывает на работу, Эва перестает пить кофе и переходит на вино. Эва не надевает кружевное белье и слышать ничего не хочет о старых боевиках − вместо этого она смотрит триллеры и диснеевские мультики. Эва часто встречается с Нурой и напрочь игнорирует её расспросы про Шистада. У нее скулы опять заостряются, и кажется, что ключицы того и гляди прорвут кожу. Шистад обязательно будет ворчать, когда вернётся. «Если вернётся» − шепчет вредный голос в голове, вот только Эва вычеркнула из своего словаря слово «если». Ведь Кристофер Шистад всё время возвращается. Иногда через пару дней, иногда через пару недель. Стучится ночью в дверь, и Эва тут же мигом просыпается, будто настроена слышать именно его. Или вечером ждет её все на том же крыльце или на окне в подъезде, и под боком − непременный рюкзак и, конечно же, пакет из продуктового. И они в очередной раз разносят прихожую или все-таки добираются до спальни. Эва счастливо смеётся, а Крис шепчет, зарываясь в волосы, что нельзя быть такой красивой. Он даже появляется в день её рождения. Эва совсем его не ждет, Эва планирует ужин с девочками и поход в клуб с коллегами, но Шистад улыбается ей с подоконника, и Эва пишет всем сообщение об отмене. Крис, конечно же, заявляет, что лучший её подарочек − это он. Мун фыркает, закатывает глаза, но в следующие часы кусает губы, чтоб не сообщить Крису, что так и есть. Шистад вылизывает её всю, добирается языком, губами, руками до всех местечек: облизывает позвонки на шее, кусает лопатки и скользит губами по ребрам. Оставляет следы зубов на бёдрах, щекочет ямки под коленками и целует косточки на лодыжках. Крис доводит Эву до сумасшествия, до полного изнеможения, и она молчит о том, что лучшего подарка на день рождения и быть не может. Вот только у парня на этот счёт другое мнение, и на следующее утро Эва обнаруживает его на кухне в компании привычных блинчиков с ванилью и нелепого коричневого щенка. − Знакомься, Эва, это твой новый сосед, − радостно сообщает Крис и, подняв мохнатую тушку, протягивает его девушке. − Его зовут Рокки, и он будет тебя охранять, когда меня не будет рядом. Эва смотрит на уши, что свисают чуть ли не на морду, на хитрющий взгляд, на лапы, что щенок никак не может собрать в кучу, и скептически хмыкает. − Чтоб ты знала, немецкие овчарки − одна из лучших сторожевых пород, − встает на защиту Крис. Эва не очень убеждена и очень удивлена. − И от кого ты собрался меня охранять? − спрашивает подозрительно и наконец берёт щенка на руки. − В мире много плохих людей, Мун, − тон Шистада отдаёт менторским, но Эва его уже не слушает, потому что Рокки тут же тычется в неё холодным носом, кладёт толстые лапы ей на плечи и смотрит при этом так умильно, что Эва весь день не может выпустить его из рук: тискает, мнёт мягкие уши, утыкается носом в загривок. Крис ворчит, что Эва его избалует, превратит суровую собаку в мягкую тряпку, на что девушка заявляет, что Шистад просто ревнует. Но сам виноват: нефиг было приносить в дом потенциального соперника. На следующее утро Эва затаскивает Рокки в постель и утыкается в шерсть, пытаясь унять привычную, но от этого не менее острую боль: Шистад опять свалил. В доме полная тишина и ключи висят на положенном месте. В какой-то из дней после недели отсутствия Крис появляется вечером и по тому, как осторожно и плавно он двигается, Эва сразу понимает: что-то не так. Только Шистад ничего не говорит, улыбается все так же широко, впивается в губы без всяких «привет» и «как дела?» и трахает Мун пальцами прямо в коридоре. А когда в спальне стягивает футболку, Эва охает, глядя на его торс, весь будто разрисованный больным садистом с ограниченной палитрой фиолетовых тонов. Эва кусает губы, чтобы не заплакать, потому что все школьные драки кажутся детской шалостью в сравнении с этим. Ей самой становится очень больно, когда она представляет, как больно Шистаду. − Мун, перестань так на меня смотреть, − Крис ловит её взгляд. − Со мной все нормально: ребра целы, внутренности целы, остальное − полная фигня. Но Эва не может сглотнуть ком, вставший в горле, Эва быстро моргает, чтоб не выпустить слезы, и Крис вздыхает. Осторожно притягивает её к себе и обнимает. − С каких пор ты стала такой неженкой? − спрашивает. Эве хочется сказать, что она не неженка, но и не железная баба, чтоб выносить такое, но она молчит: лишь легко водит пальцами по плечам и кусает губы. Крис же берет её за подбородок, приподнимает, вынуждая посмотреть в глаза. − Эва, если не перестанешь так смотреть, не перестанешь жалеть меня, я буду приходить к тебе только, когда все будет заживать, − Эва хмурится: ей не нравится такое предложение. Крису оно тоже не нравится совершенно, потому что он добавляет: − Пожалуйста, не заставляй меня так делать. Я не хочу так долго быть без тебя. И последними словами Крис добивается своего. Эву отпускает. Эва тает, тянется за поцелуем, но все-таки спрашивает (ей почему-то необходимо знать): − От чего все это? − С кровати неудачно встал, − отшучивается Шистад и целует её. И это его проверенный способ уйти от ответа. И Эва привыкла. Эва перестала задавать вопросы: где, куда и откуда. Она лишь подмечает слишком темный загар на лице и руках (и белые морщинки у глаз), очередную россыпь белых шрамов, змеящийся розовый шрам на спине и ссадины. У Эвы есть только следы на теле Криса и больше никаких ответов. У Эвы есть только текущий момент и никакого определённого будущего.