suffocating .

      Красный цвет обжигает глаза, опаляет сознание: среди бесконечной зелени этот оттенок слишком яркий, неуместный.       Себастьян не замечает тело, видит лишь эти алые маки, рассыпающиеся небрежными брызгами вокруг заросшего мхом и мелкими грибами бугра. И только после, отчего-то потеряв точку опоры под ногами и вновь вернув себе силы стоять, демон видит два потухших клочка неба прямо среди травы. Высушенные озёра. Лишённые цвета васильки. То, что он так долго искал — но такое… другое. Капли серого безжизненного неба — родного, до крайности необходимого неба.       Понимание острой болью отдаётся в сердце, и Себастьян вдруг неожиданно для самого себя вдыхает. Лёгкие тут же наполняются душным противным воздухом, и демон расходится в кашле: запах гниющей плоти дурманит, заставляет поперхнуться и вновь забыть, как нужно дышать.       Себастьян падает на колени и резкими движениями срывает травы с мертвенно-бледной кожи; длинные пальцы отчего-то дрожат.       Мальчишка, погрязший в чёрной холодной земле, выглядит слишком спокойно: ввысь устремлён безразличный, безжизненный взгляд, который отражает зелёные листья скрывающего небо дуба.       Демон закусывает губу; выступившие от неконтролируемой бури эмоций нечеловеческие клыки протыкают мягкую плоть, и кровь тоненькой струйкой стекает по острому подбородку. Себастьян не замечает этого, стряхивая с безвольно лежащего тела комья земли руками в посеревших перчатках. Алые капли катятся ниже: одна падает на колено, обтянутое чёрной тканью, вторая очерчивает подбородок и летит к ключицам, пачкая вставшую на пути белоснежную рубашку, третья опускается на траву, впитываясь в землю, из которой тут же начинает пробиваться зелёный росток — через мгновение на этом месте распускается кроваво-красный мак.       Отчего-то хочется говорить, говорить с этим мальчишкой, просто для того, чтобы тот услышал, чтобы не засыпал окончательно, но Себастьян лишь сильнее закусывает онемевшую губу и словно в бессилии падает к бледному телу, прижимается ухом к застывшей, не тревожащейся дыханием груди, и — замирает. Сосредотачивает всего себя только на одном, долго и усиленно пытается вслушиваться, но шум листвы и говор трав — единственное, что может уловить острый демонический слух. Себастьян сильнее прижимается к мальчишеской груди, чувствуя, как плечи начинают сотрясаться — и не сдержать этот странный, не свойственный демонам порыв.       А затем, не успев издать отчаянный нечеловеческий рык, он словно отмирает, широко раскрыв алые глаза. Тихий-тихий, едва уловимый, неуверенный стук в чужой груди отдаётся эхом во всём существе демона, и Себастьян обхватывает руками хрупкие мальчишеские плечи и крепко-крепко держится за них, как если бы от этого зависела вся его жизнь.       Демон, возможно, хочет плакать, но только кровь капает с искусанных губ — и ни вздоха, ни хрипа, ни дрожи. Демон хочет обнять это хрупкое тело, прижать к себе и не отпускать никогда, но пальцы лишь самый край плеч сжимают, чтобы через пару мгновений отпустить, не смея более прикасаться. Демон хочет шептать в ухо о том, что скоро всё закончится, что он приготовит тёплого молока с мёдом, что отныне и навсегда всё будет хорошо, хочет пальцами зарыться в грязные от земли волосы, но все слова застывают в горле, сжимают его в тиски.       Что это за наваждение? Разве смеет тот, кто хранит в душе такие глупые, нелепые, человеческие порывы, называть себя демоном?       Себастьян сбрасывает с себя оцепенение и пытается встать, отстраниться от груди маленького господина, чтобы подхватить мальчишеское тело на руки, но у него не получается. Травы крепко оплетают его, связывают мистическими путами, и только теперь Себастьян ощущает тонкие порезы на коже: травинки рвут ткань и ранят, а вокруг растекаются поля алых маков.       Этот лес не мог питаться демонами. Демонам не свойственно л…       Впрочем, Себастьяну уже давно — свойственно.

***

       Это не смерть, о нет — Смерть не способна сотворить нечто настолько прекрасное! Разве может то, что растворяется в жизни, умереть?       Бороться с этой жизнью, — странной, неподвластной никаким законам, — чертовски сложно, теоретически — невозможно. Но, чувствуя ещё один, мучительно-медленный, слабый, такой отчаянный толчок в чужой груди, Себастьян даже не задумывается о том, что при каждом вздохе боль пронзает все внутренности, что каждое движение режет будто бы не кожу, а само существо, оставляя глубокие уродливые шрамы в душе. Лес не хочет отпускать демона, не желает отдавать Сиэля, но Себастьян усиленно старается высвободить — хотя бы мальчишку; алая кровь смешивается с грязным потом, нечеловеческий рык пронзает тишину, рассекает душный воздух.       И неведомая жизнь, текущая по жилам леса, отступает.        Впервые за долгие столетия из алых глаз вырывается что-то мутно-чёрное, горькое, влажное, а бледные дрожащие губы с кровавыми подтёками кривит улыбка — неправильная, неуверенная, слабая, но самая искренняя — когда в глазах Сиэля начинает разливаться привычная синева, тут же прикрывающаяся уставшими веками.       Наконец-то находятся силы сказать мальчишке, грудь которого начинает медленно, словно с усилием, вздыматься от размеренного, постепенно выравнивающегося дыхания:       — Пойдёмте домой, господин. Вы, должно быть, устали… я приготовлю Вам горячего молока с мёдом.