сплетенные несовершенства

(pvris – you and i)

Эвен видит свою жизнь в черно-белом цвете, но ассоциирует ее определенно с синим. У синего нет однозначного настроения, он может быть ярким — неоновым, а может быть тусклым — как тучи за окном. Синий — это безумство, возвышенность и гордость. Синий — это потеря, тоска и любовь. Его руки бледные и холодные. Он возвращается в школу, надеясь, что ремиссия все еще продолжается, а не началась заново. В коридорах тихо, потому что он пришел слишком рано, и если школа в десять часов утра уже похожа на зеленый, то перед началом уроков она определенно еще желтая. Эвен садится на лавочку за двором школы, прикуривает сигарету со второго раза, и снова просматривает их с Исаком диалог, который за последнюю неделю значительно пополнился сообщениями. Их было много, но даже такое количество не вызывало у Эвена какого-либо давления. Он лишь чувствовал себя виноватым, потому что не мог однозначно ответить на его вопросы.       «с тобой все хорошо?» Эвен мог ответить, и положительно, и отрицательно. Относительно состояния души человека не больного ментальным расстройством — с ним не было все хорошо, но относительно состояния его души — с ним все было в порядке.       «я могу как-нибудь помочь?» Каждый человек может помочь. Но тут все зависит от того, с чем Исак хотел помочь. Может ли Исак вылечить Эвена? Нет. Может ли Исак поддержать Эвена? Да. Может ли Исак дать ему несколько причин чтобы жить? Возможно.       «я скоро тебя увижу?» Так просто. Скоро ли они встретятся. Но где? В школе? В группе уюта? В том парке? Где-то еще? Эвен прекрасно понимал, что Исак подразумевал только лишь школу, но вдруг этот вопрос должен был привести к какому-то другому предложению, вдруг Исак хотел чего-то большего от него? Эвен ненавидит давать ложные надежды не то что другим, даже самому себе. Он докуривает сигарету до фильтра, тушит ее носом своих ботинок и поднимается с лавочки. Сегодня он поговорит с Исаком, купит ему кофе и постарается не дрожать, находясь рядом с ним. Минуя ворота в Ниссен, первых Эвен видит Энди и Матса, которые подбегают к нему и тут же стискивают в объятиях. — Чувак, ты куда пропал? И Эвен врет, что-то про ангину, про то, что у него ослабленный иммунитет, и он часто может вот так пропадать, но парни просто кивают и начинают рассказывать ему об интересных случаях, случившихся за последнюю неделю. Они сидят на лавочке во дворе школы, ученики постепенно скапливаются на площадке перед входом, и когда Матс рассказывает о своей новой девушке, в этот момент Эвен видит, как счастливый Исак смеется, держа Эмму за руку, и не может отделаться от мысли что опоздал. Прямо как на поезд. А билет уже не сдать. Да и вагон свой точно не догонишь. Это не билет на самолет, где тебя могут дожидаться еще добрые полчаса. Эвен пытается пошутить про глупость отношений в наши дни, но шутка не удается, и Энди просто пожимает плечами, а Матс переводит тему на другую. Эвен чувствует себя странно. А что он хотел? Исак свободный человек, у него есть права, и Эвен не мог запретить ему делать что-либо. Если ему больно от того, что Исак в отношениях с кем-то другим, в этом не виноват Исак; если Эвен влюбился в него, то Исак в этом не виноват тоже. Поэтому, когда он возвращается домой, то тут же звонит своему психологу. Голос Эвена спокойный и уверенный, и когда его врач говорит, что он может приехать прямо сейчас, то он тут же выезжает. Его жизнь принадлежит синему, а жизнь Исака определенно золотому, и кто он такой, чтобы смешивать их. Они независимы друг от друга. Они не были чем-то сверхновым в сознании Эвена. Но, когда он находился рядом с ним, то чувствовал себя лучше. Когда Исак смеялся над его шутками, Эвен ощущал восторг; когда Исак курил его сигареты, это выглядело так, будто они давно знают друг друга. Эвен не любит сентиментальные вещи, но даже та роза, которую Исак ему подарил, спит на его подоконнике. Ее лепестки из алых, превратились в бардовые, и возможно любовь к кому-то засыхает со временем точно так же. По крайней мере, Эвен надеется на это. — Ты грустный сегодня, — говорит ему Доктор Милтц, когда он ложится на кушетку. Эвен смотрит в потолок, который с пятнадцати лет остается точно таким же, рассматривает многочисленные трещинки на нем, пока Милтц начинает заполнять бумаги в своем синем блокноте, и возможно именно из-за цвета обложки этой толстой тетради, Эвен и ассоциирует свою жизни с синим цветом. — Док, у вас бывало такое, что вы соотносите некоторые моменты в своей жизни с цветами? — У меня нет, но у моей жены часто такое бывает, — Эвен переворачивается набок. Теперь он может смотреть на лицо доктора. У него маленькие карие глаза и острый нос, и волос на голове совсем не осталось. Он не всегда выглядел дружелюбным в глазах Эвена. — Рождение нашей дочери для нее было оранжевым. А наши ссоры определенно желтые, — Эвен кивает, — а у тебя какие ассоциации вызывают эти цвета? — Оранжевый — это моя первая вечеринка в школе. Мы тогда подожгли кучу тетрадей на заднем дворе дома с Соней, а потом все наши друзья прыгали через него. — Что ты чувствовал при этом? — Счастье. — То есть, для тебя, оранжевый олицетворяет счастье? — В некоторой степени — да. — Хорошо, — Милтц чиркает в блокноте ручкой. — Может, пройдемся по всей радуге? красный — когда он очнулся в больнице после маниакального эпизода. красный — это боль в ногах, страх на кончиках пальцев и злость на самого себя. желтый — первый концерт, где эвен сыграл свою мелодию для школы. желтый — это волнение перед публикой, наслаждение от аплодисментов и изумление из-за выступлений других учеников. зеленый — разбитая коленка, потому что это было летом, и он упал в траву с велосипеда. зеленый — это напряжение, когда ты говоришь своей маме о сломанном велосипеде, смех сони, приклеивающей пластырь с динозавром и энтузиазм в поездке на роликах с разодранным коленом на следующий день. голубой — каждая ремиссия. голубой — это неловкость перед друзьями, после месяца отсутствия на уроках, раздраженность, потому что ты прекрасно знаешь, что она рано или поздно прекратиться и азарт от осознания того, как скоро придет маниакальная фаза. фиолетовый — духи мамы, которые она использовала на праздники, когда эвен был маленьким. фиолетовый — это ликование от подарков, надежда на фейерверки в небе и предвкушение о вкусной еде на столе. — А синий? — Это вся моя жизнь. — Почему? — Потому что она неоднозначна. Прямо как этот цвет. — И какой твой любимый? — Золотой, Док. Золотой.

(∞)

Исак начинает покупать розы с шипами. Не потому что других нет в цветочном магазине, нет, там есть многие. Он покупает розы с шипами, потому что когда он целуется с Эммой, его ноги не становятся ватными, в его желудке не чувствуется приятное тепло. Он целует Эмму, ощущая острую боль в груди, и пока он придерживает ее одной рукой, то другую прячет в карман, впиваясь кончиками пальцев в шипы. Его запястья исцарапаны, ладони тоже, и Эскиль оставляет на раковине в ванной не открытые пачки бинтов, а Юнас пару раз пытается завести разговор на эту тему, но Исак лишь смеется и уходит от разговора, говоря, что с ним все в порядке, и это просто нелепая случайность. Случайность, которая продолжается уже не одну неделю. Он не выглядит заинтересованным в разговорах с Эммой, он не приглашает ее гулять, но когда они идут на вечеринки вместе, он целует ее до крови в губах, крепко прижав к стене, и думает об Эвене, с которым он обменивается дежурными фразами на переменах. — Как у тебя дела? — Нормально. Он думает об Эвене, который курит за территорией школы, больше никуда не пропадает и больше ему не пишет. Исак чувствует себя грязным, неправильным и фальшивым. В очередной раз, когда пьяная Эмма хочет стянуть с него футболку, он ее останавливает и уходит с вечеринки, забыв куртку. Это уже декабрь. Дороги тонут в снегу, а фонарные столбы зажигаются намного раньше восьми, и Исаку все еще не исполнилось восемнадцать, чтобы он мог купить себе сигареты и выкурить целую пачку в одного. Он обязательно попросит Эскиля, когда вернется, и даже не будет ему ничего не объяснять. Кроссовки уже промокли из-за снега, становится ужасно холодно, а до общежития идти еще несколько километров. Исак обхватывает себя руками, потому что все его тело дрожит, а сердце замерзает в Северном море, пускай до него придется ехать несколько часов. И Исак не понимает, как оказывается у дверей своего дома, едва ли не плача на пороге. Он считает это знаком судьбы. Последний раз он разговаривал с мамой полгода назад, и их разговор закончился на ссоре. Они не созванивались с того самого дня, потому что Исак все еще считает виноватой ее, когда родители разводились. Он скучает по ней, по ее объятьям и словам поддержки, когда ему было десять и он разбивал коленку, играя в футбол. Он стучит неуверенно, ровно три раза, и мама открывает ему дверь почти сразу. Она завернута в махровый халат персикового цвета, ее волосы такие же мягкие на вид и она, конечно же, улыбается, когда видит своего сына. — Исак, — ее голос полон облегчения. — Заходи. В доме пахнет пряностями, чистотой и свежим чаем, и Исак может поклясться, что ровно полгода назад здесь все было точно таким же. И от этого, ностальгия приятным одеялом укутывает его, и ему действительно хочется расплакаться от ощущения спокойствия и защищенности вокруг себя. — Мой мальчик, — она обнимает его крепко, а Исак не знает, как он объяснит ей то, что пришел пьяным и без верхней одежды, но его мама лишь гладит макушку и прижимает парня, как можно крепче. — Хочешь чего-нибудь? Печенья или чашку чая? — спрашивает она, отстраняясь. — Прости, мам, — у Исака красный нос и щеки, а руки холодные-холодные, и он просит у нее прощения еще несколько раз, а его мама не понимает что происходит. Исак извиняется и извиняется, начинает плакать, потому что безысходность его существования впивается прямо в кору головного мозга. Мама отправляет его в душ. Дает ему теплый свитер и штаны, а после готовит крепкий чай и игнорирует тот факт, что щеки ее сына значительно впали, что его запястья были в царапинах, как и ладони, что они не общались полгода, потому что она все еще любит его. Исак может это чувствовать. — Что у тебя случилось? — спрашивает она, и парень даже не знает с чего начать. — Мне кажется, я влюбился. — Кто она? Исак помнит еще с детства, что не в силах прятать от своей матери истину. Он знает, что лучше рассказать ей правду, потому что он ни с кем не может с ней поделиться, он знает и он надеется, что его мама не будет кричать на него, не будет осуждать, а примет все как простой факт. — Это не девушка. — Парень? — Исак не может ответить «да», поэтому кивает и тут же занимает свой рот большим глотком чая. Он смотрит из-под ободка кружки на свою маму, которая не выглядит обозленной или раздраженной. Она выглядит точно так же, как и пару секунд назад, такой же доброй и светлой, и возможно Исак не так сильно облажался. — Расскажи мне о нем. И Исак рассказывает не только об Эвене. Он рассказывает о влюбленности в Юнаса, о том, как предал Эву, о том, как ненавидел себя, когда те расстались; рассказывает о том, как попал в общежитие, рассказывает об Эскиле и Линн, рассказывает о своей школе, о том, что его друзья настоящие мудаки и доходит до части с Эвеном. И интонация в его голосе значительно меняется, когда он начинает говорить о нем. — Ты знаешь, мам, он замечательный. Он чуть не разбил мне нос однажды, когда мы столкнулись в туалете, и я правда, считал его каким-то мудаком первое время. Но он оказался единственным человеком среди моего окружения, с кем мне приятно говорить и гулять. Он добрый, и он не кажется занудным или скучным, он кажется очень ярким и я даже как-то подарил ему розу, но я ничего толком о нем не знаю. Это какая-то слепая влюбленность. Я боюсь, что ошибусь в составлении его образа, и он окажется каким-то психом гомофобом, который воспримет все это как игру. И мне правда страшно, мам. И я понятия не имею что делать. Его мама молчит какое-то время, крутит кружку в своих руках, а потом, прищурившись, начинает говорить. — Посмотри на это печенье, — Исак смотрит на тарелку. — Ты его пробовал? — Нет. — Ты знаешь его вкус? — Нет. Но они похожи на те, что ты покупаешь обычно на выходные, чтобы смотреть ситкомы и есть их одной. Они мне никогда не нравились. — Верно. Но еще, ты забыл, что то печенье было абсолютно одинаковым с тем, твоим любимым. С ореховой крошкой внутри. А пока ты не попробуешь хотя бы одно, ты не узнаешь их вкус. — Ты предлагаешь мне рискнуть? — Да, — она кивает. — Сделай шаг первым. Не жди, пока Эвен его сделает, вдруг он не достаточно силен для этого. — Но вдруг я не силен для этого тоже? — Тогда ты так и не узнаешь вкус этого печенья. А оно может оказаться тем, с ореховой крошкой. Исак оттягивает рукава свитера на костяшки ладоней и думает. Для него Эмма — это то мамино печенье, которое он никогда не любил и не полюбит, потому что они внутри были с овсянкой. Но в детстве у него всегда была возможность отказаться от него и взять свое любимое, с ореховым наполнителем. Эвен может оказаться его любимым печеньем. Ему просто нужно рискнуть и попробовать. Это не закончится чьей-либо смертью, Исак просто расширит свой горизонт. — И если оно понравится мне с первого укуса, то я смогу съесть все остальное, да? — Да, Исак. Один укус. И все. Метафоры для Исака всегда были чем-то глупым, а про печенье тем более, но он улыбается своей маме, когда приходит к хоть какому-то выводу. Он остается ночевать в своей комнате на втором этаже, окруженный плакатами с рок-группами и запахом детства под кроватью. Впервые за месяц он высыпается.

(∞)

В понедельник, когда солнце греет сильней всего за последнюю неделю, Исак расстается с Эммой. На глазах у всей школы, но это выходит случайно. Он представлял их разрыв немного по-другому. Он не кричит на нее, разговаривает спокойно, и Эмма не кричит на него тоже, она просто кивает, принимая его слова. У нее появляется улыбка на губах, когда они оба соглашаются с тем, что их отношения не были счастливыми и здоровыми. — Нам нужно было сделать это раньше, — Исак кивает и обнимает ее на прощание. Для школы это становится поводом для многочисленных слухов. У Исака не налаживается жизнь после этого. Его друзья все еще остаются мудаками, которые продолжают распространять свои тирады унижения, Магнус начинает называть Исака геем, а Юнас уже даже не пытается его хоть как-то защитить, как это случалось ранее. На уроках появляются завалы по контрольным, Эвен все еще продолжает его игнорировать, и Исак просит Эскиля купить ему пачку сигарет однажды вечером. Эскиль покупает и даже ничего не спрашивает, потому что царапин на запястьях нет, как и роз с шипами тоже. Исак набирается смелости, чтобы поговорить с Эвеном. Но о чем? Что именно он должен ему сказать? Он не достаточно хорошо обдумывает свою речь, но понимает что нельзя оттягивать этот разговор так сильно, и в конце недели, когда он курит после школы, то замечает Эвена, уходящего из школы вместе с девушкой, чьи волосы похожи на золото, а улыбка достаточно яркая. Издалека она напоминает драгоценный камень. Эвен прощается с ней, она крепко его обнимает и целует в щеку, и Исак считает себя трусливым идиотом, который не способен побороться хоть раз в жизни за свое счастье. Он смотрит на них, на то, как Эвен улыбается ей в след и именно в этот момент он делает выстрел в кромешную тьму, набрав в легкие как можно больше воздуха и громко крикнув: — Эвен! Парень оборачивается. Исак начинает двигаться к нему. В голове абсолютная пустота. Зачем он его позвал? Что он ему скажет? Исак понятия не имеет, но он продолжает идти, и чем ближе он подходит, тем четче он может видеть, как пляшут блестки в глазах Эвена. Он чувствует, что должен сказать ему что-то важное, что-то, о чем никогда и никому еще не говорил и первое, что он делает, когда подходит, так это крепко его обнимает. Из груди Эвена вырывается облегчение. — Ну наконец-то, — шепчет он, прижимая к себе мальчика крепче. Исак это слышит, и комфорт распространяется по его венам, запах сигарет и бергамота все еще здесь, и он может вдохнуть его полной грудью. Эвен здесь, и он совсем не похож на печенье с овсянкой. — Я хочу, чтобы мы поговорили, — говорит Исак, отстранившись. — Прямо здесь? — Мы можем у тебя дома? Эвен кивает, и пока они идут, Исак рассказывает ему о том, что порвать отношения с Эммой было одним из верных решений за последние месяцы. Он говорит о том, что наконец-то поговорил со своей мамой и чувствует себя значительно лучше после разговора с ней. Он жалуется на учителей и на то, что у него появилась зависимость от сигарет, и когда Исак спрашивает у Эвена, как он себя чувствует, Эвен говорит: — Оранжево, — и Исак смеется, потому что для него это является счастьем тоже. Когда они приходят домой, Исак просит о чае и уходит на кухню вместе с Эвеном, захватив пачку сигарет. Он садится на подоконник, прикуривает очередную и, сделав длинную затяжку, начинает говорить, сбивая никотином волнение в сердце. — Это ты со мной сделал. Я не только про зависимость от сигарет, — Эвен перестает мыть посуду и смотрит на него. Исак и вправду выглядит по-другому. Не таким, каким был пару недель назад. Он выглядит свободней, ярче. Эвен смотрит на него, и все еще считает его золотом, от которого глазам становится больно. — Я расстался с Эммой, потому что моя мама привела какую-то идиотскую метафору про печенье, и я до сих пор надеюсь, что она сработает как нужно. Ты сделал со мной какие-то невероятные вещи, и я никогда не перестану вспоминать тот день, когда ты чуть не сломал мне нос. Исак делает затяжку, а Эвен подходит к нему ближе. Благо кухня не такая длинная. — Я никогда не видел таких людей, как ты, Эвен. Никогда. И я уверен, что больше не увижу, потому что в этом мире не будет того, кто был бы похож на тебя. Они будут приходить и уходить, и если мне повезет, то я всегда буду помнить о тебе, потому что ты буквально заставил меня сходить с ума. Эвен втягивает воздух через нос и делает еще несколько шагов, оказываясь уже прямо напротив сидящего на подоконнике Исака. — Я не мог спать. У меня просто не получалось. Я скупал розы с шипами как сумасшедший идиот, царапая ими себе руки, и игнорировал просьбу Эскиля перебинтовать себе руки. Я думал, — он прочищает горло, — я думал, что у меня получится как-то прекратить все вот это, — он взмахивает рукой в воздухе. — Но у меня не получилось. И посмотри что происходит сейчас. Я курю те сигареты, которые впервые курил с тобой. Исак прячет свой взгляд, а его сигарета, докуренная до фильтра, летит в окно, а Эвен делает еще один шаг и смешивает краски в палитре. Когда он его целует, не случается чего-то глобального. Проблемы экологии не решаются сами собой, голод не покидает страны, и животные все еще оказываются на улицах. Но Исак даже не думает об этом, потому что ему незачем. Потому что его сознание занято тем, что Эвен действительно его целует, его губы мягкие, и он делает это осторожно, никуда не торопясь. И Исак может обнять его снова и снова, а потом провести кончиком носа по щеке, ощутив теплоту дома у себя в легких. Когда он его целует второй раз, это похоже на взрыв атомной бомбы. Потому что в этот раз Исак делает это жадно, и им приходится вдыхать воздух через нос, и Эвен никогда не думал, что мальчик с пшеничными волосами будет сидеть у него на подоконнике и целовать его так, но он в реальности, и эта реальность не поддается никакому описанию цвета. — Тебе нужно кое-что знать, — говорит Эвен, когда Исак спрыгивает и прижимается к нему. — М? Эвен долго молчит. Он перебирает фразу на языке, подобно таблетке. Голова Исака все еще лежит на его груди. — У меня биполярное расстройство. — Что? — спрашивает он, отстраняясь. Пожалуйста, — думает Эвен, — пожалуйста, не дай мне пожалеть об этом.