Икар

— Вот в чем оказия, — Демиан привычным для него жестом поправляет несуществующие очки, раздраженно ведет плечами, когда не обнаруживает этот элемент на своем лице, и тяжело вздыхает. Фокусировать зрение все тяжелее, но ни в коем случае нельзя доставать очки, спрятанные Гнойным в глубины шкафа, как напоминание о тех днях. Нельзя, потому что заметят, поймут, догадаются, и тогда все планы и желания Аманды рухнут прахом, оставляя у ног Гнойного пыль из разрушенных мечтаний. — Ты видишь подвох, но не можешь понять в чем именно. Они сидят в комнате Славы друг напротив друга, задумчивая осматривая оппонента и играя в самую нелюбимую игру Дениса, но так полюбившуюся Демиану; они сидят в комнате Славы — пока все желательные личности отсыпаются после долгого трудового дня — и следят за каждым движением друг друга внимательно, пронзительно и оценивающе. Напряжение в воздухе с каждой секундой грозится заискриться и погрести их обоих под мощнейшим взрывом — достаточно лишь неправильного слова, именно поэтому Ден медлит с ответом, подбирает слова и задумчиво кусает губу, делая ход пешкой на e4. — Сложно понимать ситуацию, когда ты не знаешь человека напротив, — Ден напряженно смотрит на пешку Демиана на е6, который даже не пытается идти в нападение — черные фигуры, как прозаично, как ожидаемо. — И ты, конечно же, не расскажешь мне ничерта? — Почему же? Ты ведь даже не спрашивал, — усмешка на лице Демиана — что-то новенькое, желание разъебать лицо Демиану — старое и привычное, что Ден даже не удивляется. Он действительно не любит шахматы — с Демианом особенно. С ним вообще особенно легко возненавидеть даже самое любимое до этого дело, потому что, как ни посмотри — ты выходишь проигравшим при любом исходе. Почти привычно. Даже ощущать этот взгляд — спокойный, изучающий — уже привычно, что Ден даже перестал задаваться вопросом: «как давно Слава втянул меня во все это, и почему я не против». — А ты ответишь? — Ден ходит конем на с3 и зачарованно смотрит на пальцы Демиана, что переставляют своего коня, делая зеркальный ход — в глаза смотреть не хочется, потому что он знает, что там увидит. — Почему нет? У нас тут светский диалог. И игра в шахматы. Ты ведь любишь? — Уже ненавижу, — Ден не юлит, потому что с ним вообще бесполезно юлить. И хуй знает — это все из-за того, что он умный до одурения или Ден настолько прост и читаем. Над следующим ходом приходится думать, но думать все равно не получается, потому что Мауэр все еще наводил страх. Уже не такой, как пару недель назад, когда угрожал со своей обычной — не напускной, это Чейни понял — пафосностью, но все же. Привыкнуть к личностям и так было тяжело, а к таким, как Демиан втройне. Про Аманду он вообще не хотел вспоминать. — А зря, — благо Демиан не подгоняет, лишь сигарету берет, сука, так элегантно, будто у него не бонд синий меж пальцами зажат, а самый что ни на есть дорогой мундштук. И это бесит. — Развивает, знаешь ли. Хотя, откуда тебе знать. У Чейни аж мускулы сводит, когда он пешку на d4 ставит, и улыбка такая карикатурная, что даже Демиан смеется тихим смехом, выпуская дым изо рта. Даже, сука, смех у него получается холодно-отстраненным. — Пешкой жертвуешь? — Ден хмурит лоб, смотря на следующий ход Мауэра, но пешку съедает, и черная фигура оказывается на столе рядом с кружкой мятного чая. — Все мы чем-то жертвуем, — пешка на h5, и никаких подрагивающих пальцев или голоса — все так, как должно идти. Ден понимает, что нарвался не на самого глупого координатора всех действий нежелательных личностей, настолько не глупого, что возникал резонный вопрос: чем Гнойный задавил Демиана? Вряд ли интеллектом, но у Гнойного напрямик спрашивать не хочется. За эти две недели они установили слишком хрупкий мост друг к другу, который следовало еще перейти и не разрушить. А над мостом тысяча мраморных камней, которые готовы сорваться и уничтожить, стоит только Аманде или Мауэру дать отмашку. — И чем пожертвовал ты? — он ходит слоном на b5 и хмурится, когда перед его фигурой встает конь. Приходится снова съесть, и уже вторая черная фигура умещается рядом с первой. — Для кого? Для Славы? Своим интеллектом, — Ден хмурится на этот ответ и не понимает, почему Демиан не съедает его слона. Приходится съесть пешку, что напротив королевы. Ему кажется, что его загоняют в ловушку. Так и есть. Черный конь уничтожает слона, а Демиан и бровью не ведет, только лишь вздыхает тяжело, когда белую фигуру помещает рядом с пепельницей. — Приходилось занижать свои умственные способности, потому что это отребье, — у Демиана улыбка на губах возникает, когда он видит ход Дена, но и сам в нападение пока не переходит: взаимный обмен любезностями крайними пешками и ничего более. — Ты снова жертвуешь. — Ты не видишь глубже поверхностных фактов, которые тебе выдаются. А стоило бы, — Мауэр меланхолично смотрит, как из-за его хода сам же лишается пешки, позволяя белой встать на а4. — Если что-то подается на блюде, а истина так близка, значит тебя обманывают. Запомни. — Ферзь на f6? Серьезно. Кто даже не в середине игры ходит ферзем, — и Ден бежит защищать своего короля слоном. Не получается. — Тот, кто умеет играть в шахматы, Ден, — он снова делает ход, съедая его пешку. — Шах. Ден уже не отвечает, приходится ходить королем, потому что других ходов и нет, а после с грустью смотрит на убранную с доски ладью. Ход королевой тоже не приносит никакого успеха и даже ситуацию не выравнивает — Демиан научил его видеть шахматную доску, только дальше объяснять не стал. — А если я неправильно рассмотрю картину там, что закрыта первым слоем? — Тогда стоит начать все заново. Кинул собственноручно на волны — и ты греби, главное наслаждение доставляй, а там и жить можно. Приходится снова ходить конем и снова потерять ладью — рокировку провести так и не удается. Незначительные ходы и полный насмешки взгляд Мауэра выводят. Он словно акула со своим ферзем кружится вокруг, а Ден только яснее понимает, что с каждым ходом вязнет все глубже и глубже. — Но времени нет, тогда что? — Время всегда есть. Вы слишком много значения ему придаете, а иногда так пытаетесь успеть, что совершаете ошибки, исправление которых отнимает намного больше времени и сил. Пять ходов до мата, Ден. Уход ферзем ничего не дает, а Ден уже морщится от отвратного запаха бонда, заставляя себя насильно взглянуть на Демиана, чтобы увидеть надменную, но понимающую улыбку. — Три. Он пытается уйти снова, но там уже бесполезно. Он увидел. — Два. Ферзь падает на шахматную доску, своим звуком вызывание недовольное мурчание Кохи. Она-то хочет спать. — Я сдаюсь. — Иногда я понимаю, что в тебе нашла Соня. Но пора спать. Ден смотрит на часы: полвторого. Славе действительно пора спать, пусть завтра и выходной. Надо выспаться им обоим, потому что недельки были адовыми, а общение с Демианом на кухне нихера не помогало, если честно. — Я опять проиграл. — Да, — Демиан снова смеется, пока идет с кухни в комнату, даже не смотря, как за ним довольно понуро тащится Чейни. — Но не как в тот раз. Мат в пять ходов, даже с Гнойным такого не было. — Он умеет играть? — Когда-то умел, не знаю, как сейчас. Отупел, разленился, да и практиковаться не с кем, не с тобой же. Без практики совсем плохо, Ден. Чейни лишь кивает, уже не реагируя на это все — но надолго ли? — потому что заебало, лишь смотрит, как Демиан стягивает с себя вещи и ложится в кровать. Смотрит и думает переночевать на диване, но планы рушатся, когда немного сонный и изменившийся голос долетает до его ушей. — Ден, если опять будешь спать на диване, — у Чейни улыбка возникает как-то сама собой и непроизвольно, когда он слышит знакомые жеманные нотки. — То снова завтра ныть мне будешь о спине. Не бойся, никаких домогательств. Наверное. Соня смеется заливисто и весело, пока Чейни стягивает с себя джинсы и укладывается рядом. И правда ведь будет ныть.

***

У них утро начинается стандартно. Под хопчик Мирона, что уже даже не выводит из себя Чейни, как это было раньше. Бродский мутит что-то на кухне, раздраженно покрикивая на Сонечку, которая рвется занять пятно. Рвется, потому что ночью ей не хватило доебов до Чейни, уставшего после Демиана и отбивающегося от приставаний Сони в виде объятий и довольно болезненных укусов в контраст. Рвется, потому что с утра хочет налюбоваться следами на плечах и шее, которые оставила собственноручно, так еще и показать Гнойному, чтобы он повыл, побесился, пообмазывался своей гетеросексуальностью, а потом весь вечер раздраженно дышал им всем в спины, стесняясь выйти на пятно. Это умиляет. Ден ведет переговоры с клубом, где будет сниматься полуфинал на следующих выходных, потому что дата уже вроде есть, а ребята приготовили текст, но администраторы мнутся, как девки на сеновале, и строят из себя заядлых девственников в этом бизнесе. И это раздражает, потому что все это проходилось, приживалось, прорывалось в их общую конфу, где Чейни успокаивали, если не скопом, то в виде одной Киви точно. А иногда одной Киви достаточно для того, чтобы и успокоить, и пиздюлей таких превосходных выдать, что в апатию впадать как-то не хочется. Гнойный знал это на себе. Чейни знал это на себе, поэтому, кстати, и не выл в конфу, только недовольно хмурился, думая, как бы не послать нахуй сразу и скопом, чтобы отъебались, а так красиво и тактично подвести к нужному ему результату. К результату, в принципе, подводилось все спокойно, потому что он уже давно в этом деле, а учителем были сами Хайд и ПЛС, которых Ден и не ненавидел-то толком. Так, раздражали своим непониманием и нежеланием это понимание в себе взращивать. — Гноооой, — Ден тянется на диване, разминая плечи и отрывая глаза от компьютера — комната кажется светлее, чем была до этого. — Надо сгонять в клуб, плюс домой. Я, наверное, задержусь до среды, максимум до четверга. — Его нет. — Вы-таки заперли его в подвале, потому что вечный бубнеж — последнее, что хочется слушать по утрам? — О тебе мы того же мнения, — Бродский выносит ему чай и яичницу. Смотрит опять недовольно, но это ебало у него такое вечное, что Ден даже уже и не морщится, не ежится и не хочет сгонять домой за стволом. Стволом, который прикупил совсем недавно, так, на всякий случай. — Но в подвале не запираем. — Кто это мы? — Вычти Соню и Дашу — вот тебе и мы. — Гнойный. — Не считается. Ден даже чашку поднести ко рту не успевает, удивленно выгибая бровь и смотря на Бродского, что отстраненно выстукивал какие-то до боли знакомые мотивы на столе карандашом. Ден чашку ото рта убирает, думая о том, что зря начал эту яичницу жрать, когда слышит этот отстранено-наплевательский голос с нотками иронии и превосходства и, можно сказать, что эти нотки у Бродского всегда, но это не так. Бродский никогда так не говорил. — Догадался, а? — У Славы взгляд становится безумным, а радужки — тонкая полоска, окаймляющая зрачок. — Догадался, малыш. У Дена только вилка в руках, но и этого достаточно, он перехватывает ее так, чтобы можно было ударить, и весь собирается, будто прыгнуть хочет на Славу, завалить и снова вколоть уже что-нибудь, что можно вкалывать, только этого «чего-то» под рукой нет. Есть только вилка, а перед — Валентин, но не тот Дядька, что сарказмирует на каждом шагу, нет, другой Валентин, спец в латыни и гений по уму. Он не помнит сейчас, о чем тогда говорила ему Сонечка про Валю, но отчетливое «не связывайся, просто беги, если что» вспыхивает перед глазами так явно, что мутить начинает. — Надеюсь, представляться не надо, — в голосе истеричные нотки — безумие чистого вида — искривленные в усмешке рот и подрагивающие руки и ноги. — Или надо? Скажи мне, Денчик, про меня уже наговорили всякой хуйни?! Голос в конце на визг, что Коха убегает из комнаты, а Чейни вздрагивает, ошалело подскакивая на месте, но Валентин не вторит. Сидит и дрожит, как лист осиновый — держится. Каждый мускул в теле напрягает — это видно невооруженным взглядом, а до Дена доходит — Аманда убьет лично, если ее план по пизде пойдет, поэтому садится обратно уже спокойно, но вилку все же держит наготове. — Наслы… — Закрой па~асть, Денчик, — Валя произносит это истерично-мягко, нараспев и улыбается. Чейни кажется, что тот не моргнул ни разу. — Закрой пасть, прошу тебя, ты мне настоебенил! Закрой пасть и записывай. И Ден повинуется. Быстро печатает каждое слово Валентина в отдельном документе, стараясь не морщиться, пока тот срывается на визг или перебивает себя же латынью, а еще старается не смотреть в эти глаза, безумнее которых он пока не видел. -… бля, Чейни, ты вообще слушал? Дену кажется, что он снова начинает дышать, когда слышит знакомый похуистично-оторванный от реальности голос Бродского. Дену кажется, что он отключился на время, а теперь снова приходит в себя, стараясь убрать черноту перед глазами и тремор чертовых рук. — Нет, тут это… — он не договаривает, а голос на удивление спокойный, будто ничего не произошло. — Говорю, Гнойный устал, но мы передадим ему, что ты съебался. Может выйдет, вздохнет полной грудью, не боясь себя стояком скомпрометировать. Последнюю фразу уже произносит Сонечка, присаживаясь на колени к еще не отошедшему Дену, оттягивая ворот футболки и довольно любуясь синяками. Когда Ден уходит, то больше всего бурчит Даша, которой так и не дали рассказать ему прекрасную историю, которую она придумала в голове: там была мафия и два брата, что помогали друг другу, но были вынуждены разделиться из-за давления мафиозной верхушки, там были приключения и погони, там был смешной наемник, весь в татуировках, словно холст, и его заклятый агрессивный и злой враг. Там была и любовь, которой Даше так не хватало и, конечно же, там было много-много-много-много мятного чая, который пил ее любимый смешной наемник. Когда Ден уходит, то меньше всего возмущается Бродский, словно мамочка, намывая тарелки после еды и выкидывая бутылки из-под пива, который глушили они все вместе, кроме Даши, конечно. Скоро должен был припереться Фаллен из очередной вписки с очередной кулстори, которая затянется надолго. Когда Ден уходит, то Гнойный пытается вылезти из своего «подвала», но сил почему-то не хватает даже наблюдать за происходящим через призму других. Он не видит ни уход, ни приход Фаллена, зато чувствует, как медленно теряет собственный контроль над пятном. В голове приятный туман, как после наркоты, но никакого свежего взгляда на ситуацию это не приносит, не как после наркоты. В голове гудение, шум, а сознание будто теряет собственные очертания — он знает, что это может означать. Пытается докричаться, но засыпает, потому что усталость берет свое.

***

— Блять, ну ебана, — Фаллен смеется, снимает очки и щурится, чтобы хоть что-то рассмотреть, но видит лишь приблизительные очертания предмета. Хуево. — Ден опять переставил? Где моя гвоздика, Бродский. Я задыхаюсь без нее. Дергается, когда его шею что-то обвивает, но спокойно выдыхает, чувствуя прохладу кожи — чокер, который он сам же купил себе с Бродским, когда только-только начал терять зрение. — Так я тоже задыхаюсь, но как-то поприятнее, знаешь ли. Светло снова смеется, а Бродский улыбается, проводит пальцами по чужим скулам, а после поворачивает к себе и целует ненавязчиво, вжимая Фаллена в столешницу и руками под футболку черную забираясь. Тоже с логом словаспб. — Но от гвоздики тебя это не избавит. Как и от разговора о том, что теперь такое — Ден Чейни. Бродский только вздыхает, тянется за гвоздикой, чтобы добавить в чай, придав совершенно ублюдочный аромат и вкус, но Фаллену нравится, а значит и он потерпит.