Икар

Ей кажется это таким эфемерным — только щелкни пальцами, и все растворится за считанные секунды — поэтому, лежа на коленях у Дена и втирая за андеграунд и грайм, Соня старается насладиться каждым моментом, который был ей дарован. Она (да, как и все они, если быть честными) прекрасно понимает, что все может измениться за считанные секунды — одно неверное слово, неправильное движение, и ты уже не тот, кем себя считал, и ты уже не с теми, с кем хотел бы быть. И как бы ты не пытался все повернуть вспять, но время — цемент с отпечатками чужих судеб. — Интересно, — она тянется рукой к лицу Дена, но замирает на полпути, очерчивая его подбородок и проводя пальцами по кадыку, — Мирон сильно психует из-за того, что грайм ассоциируется теперь со мной? Они лежат на кровати Дена: в одной руке у него дешевенький вейп со вкусом черничного йогурта, другая мирно покоится на кровати, (и хочется на самом деле опустить ее в волосы Славы, но что-то не позволяет — с Дашей было проще. Она была ребенком, она воспринималась, как ребенок, а еще ее польский акцент вносил какое-то эфемерное спокойствие) пока руки Сони не находят себе места. На тумбочке два косяка, которые Гнойный достал буквально из ниоткуда, а в воздухе витает этот сладковатый (мерзкий по-своему, но Ден так привык к нему) запах травки и алкоголя. Чейни следовало бы корить себя за то, что поддался на уговоры Сонечки и Гнойного, но корить не получается. В голове легкий туман, как и в комнате из-за вейпа, а расслабленность, что распространялась по всему телу, позволяла ненадолго отпустить то напряжение, что копилось внутри. И, наверное — Ден перехватывает руку Сони, целуя костяшки пальцев — чуть раздвинуть рамки дозволенного. — Или ему похую. — Было б похую, не вызывал бы меня никуда. — Ты оскорбил его площадку, да и его самого. Соня смеется заразительно-звонко, убирая свою руку от лица Дениса и настойчиво отнимая вейп; Ден не смеется — он жутко сосредоточен, и можно увидеть морщинку между бровей и немного озадаченный взгляд. И непонятно за кого он так волнуется, но Соня (да и Гнойный, будем честны) очень надеется, что за нее. — Кто только не оскорблял нашего короля. И кто только не оскорблял сам версус. Знаешь, — она затягивается, кашляет и, морщась, высовывает язык, словно пытаясь стереть вкус вейпа, — других он что-то не вызывал. — Я лишь хочу, чтобы ты не… — Зазналась? — Соня снова смеется, откидывая вейп куда-то на край кровати, когда видит немного удивленное выражение лица Дениса. — Ты ужасно предсказуем, мой генерал. Последние слова произносятся таким тоном, что… блять, Ден начинает ненавидеть это прозвище. Мурашки по телу — неправильная реакция, а хуже только стояк, которого, благо не наблюдалось. И хочется попросить прекратить называть его так, хочется попросить прекратить форсировать это чертово прозвище, но смысл. Ден знает — все только усугубится, потому что это Сонечка. Его Сонечка, которая просто не сможет проигнорировать его просьбу и вывернет все по-другому. — Косячку? — Хватит с меня. Соня пожимает плечами, лениво тянется до тумбочки, чтобы перехватить самокрутку, но даже не думает сползать с колен Дена. Ей удобно, комфортно, и вообще она давно не чувствовала себя так хорошо. Совершенно не хочется сваливать все на травку, на уже выпитый коньяк, потому что, блять, они точно были тут ни при чем, потому что без них было бы все то же самое, только напряжение от Чейни чувствовалось бы чуть сильнее. Ну, и Гнойный ворчал бы, нарушая идиллию. Правда, Гнойный ворчит и сейчас, несмотря на состояние. Умудряется в голове вставить парочку едких фраз, которых не слышит Соня, зато прекрасно слышат другие. Он ворчит, потому что Мармеладова поступает очень по-скотски, не давая им наблюдать за тем, что творилось сейчас в ослепительно белой и чистой комнате Дена; он ворчит, потому что Мармеладова способна натворить хуйни, если за ней не приглядывать, но Даша смотрит так строго и качает головой так укоряюще, что у него просто духу не хватает сдернуть Соню с пятна. «Блядские личности, не иначе» Он злится на них всех, продолжая свое ебанутое и уже к чертям никому ненужное противостояние. — Может все-таки?.. — она раскуривает самокрутку под пристальным взглядом Дена, снова давится дымом, смеется и тянется к руке Чейни, переплетая с ним пальцы и не давая взять чертов вейп — Соня ненавидела чернику. — Ну, давай, генерал. Она тянет последний слог, смакует его, выдыхая дым в лицо Дена, она елозит на его ногах и улыбается так искренне и счастливо, когда тот сжимает ее руку. Она кажется счастливой до безумия, а Ден не понимает, как с темы грайма и Мирона ей удалось так красиво съехать на это непонятное действо. — Я же сказал, что не хочу. Соня хочет возмутиться, но ей возмутительно лень это делать. Ден кажется слишком расслабленно-напряженным — это сбивает с толку. Только у Чейни получалось совместить в себе это несовместимое в такой ситуации. И ладно баттл против Эрнесто, когда это состояние Чейни можно было объяснить хоть как-то, но сейчас. Сейчас Мармеладова лишь отчасти осознавала, что Ден все еще держится за какие-то свои моральные принципы или же страх, которые не дают ему окончательно расслабиться. Соня, конечно, ставила на второе, потому что Гнойный точь-в-точь повторял эти же ошибки. Они идеально подходили друг другу в этом плане, потому что были похожи, словно два малолетних девственника, которые никак не могли решить, что же лучше: выебать друг друга или выебать друг другу мозги. Соня очень хотела с этим помочь. — Тогда цыганочку. Ден лишь смиренно вздыхает, когда Соня неловко пытается сесть на его ногах, затягивается по пути, но все так же не разжимает пальцев, потому что Чейни сжимает так крепко, будто пытаясь осознать, что все это — реальность, и никак иначе. — Доебешь и мертвого. Соня активно кивает, не переставая улыбаться, а Ден замечает, что волосы Славы удивительно быстро отросли с прошлого баттла (господи, на что он обращает внимание). — Доебу. Она выдыхает это слово вместе с дымом в приоткрытый рот Дена; она еле касается губами его губ и не смеет закрыть глаза; она слишком резко откладывает косяк в пепельницу на тумбочке, чтобы провести пальцами теперь уже свободной руки по щеке Чейни. — Гнойный ведь не видит? — Он бы уже давно занял мое место, — Соня прикусывает его губу, смотря, как закрываются глаза Дена. — И убежал отсюда с криком о своей гетеросексуальности. А Дену остается лишь удивляться, как у нее получается выговаривать такие длинные слова, потому что сейчас единственное, на что его вообще может хватить — невнятное мычание протеста и попытки скомкано объяснить, почему «нет». И Соня знает об этом, а еще знает, что в Денисе достаточно алкоголя, и что он прекрасно понимает — его она слушать не будет. Этот поцелуй выходит таким же, как и обстановка вокруг — мирным, вялотекущим и слишком нежным для любой личности, вот только не для Сони. Они снова будто вороватые дети, добравшиеся до запретного. Нежность на грани возбуждения отдается покалыванием на кончиках пальцев, спертый воздух в комнате, где тяжело сделать вдох, заставляет прерваться лишь на секунды, чтобы Ден (Соня буквально задыхается от накативших чувств и осознания происходящего. Это так нереально. Это так правильно. Это так долгожданно.) взял наконец-то инициативу на себя. Он переворачивается, подминая ее под себя, пока Соня пытается стащить эту чертову футболку («мерч словаспб, серьезно? я подарю тебе антихайповскую») и отбросить куда-нибудь подальше с глаз долой. И почему-то как никогда хочется сказать что-то ехидное и колкое, но Соня лишь хрипло стонет, когда Ден раздвигает ее ноги своим коленом, невесомыми поцелуями спускается, а после кусает так сильно — в отместку за Аманду, это чертова отместка, но смысл возмущаться сейчас — у основания шеи, что точно останется синяк. Ден чувствует, как она вздрагивает от каждых его прикосновений, как сжимает руки на его плечах и старается не издавать слишком громких звуков — сравнивать это с Ильей или Юлей кажется кощунственным, но сравнения лезут в голову так не вовремя, правда, исчезают в тот же миг, когда Соня подается бедрами навстречу его руке и раздраженно и хрипло шипит что-то похожее на «какой же ты медленный, пиздец». И Дену совершенно не хочется останавливаться. И Дену совершенно не хочется думать, что все это из-за алкоголя. И Дену… — Моя школа, — тяжелое дыхание не прерывается, только смех становится излишне звонким, громким и режущим по ушам, отдающим эхом от стен и уничтожающий любой легкий дурман в голове. — Продолжай, почему ты застыл, Ден, дорогой. Он не успевает выбраться — Аманда обхватывает его ногами за поясницу и притягивает к себе — и застывает как вкопанный, упираясь руками по обе стороны от головы Славы. Что вы знали о ненависти к своей жизни и обстоятельствам, что выстраивали эту самую жизнь? Как сильно вы могли прочувствовать эту ненависть на своей шкуре? Ден мог очень сильно. Испытывал сейчас весь спектр эмоций, но именно ненависть к сложившейся ситуации била по голове, вызвая головную боль по ощущениям граничащей с мигренью. Но было уже не страшно. Скорее легкий озноб по коже из-за присутствия явно враждебной личности и ее серьезного, изучающего взгляда. Аманда была другой. Она отличалась от них всех достаточно, чтобы даже не видя лицо Славы понять, какая личность стоит перед ним. Если от Демиана веяло холодной опасностью, которая буквально примораживала к месту и бросала в дрожь, то Аманда была скорее огнем — тихим, спокойным, но очень опасным огнем, который нельзя было взять под контроль. Аманда была другой. Она как будто заглядывала в тебя, пытаясь вытащить наружу все твои эмоции (или внутренности, тут как получится) и изучить их с предельной тщательностью, с научной точностью. — Мы так возбуждены, — она ненавязчиво трется бедрами о бедра Дена, закусывает губу и обхватывает его шею руками. — А ты снова в Гнойного играешь и морозишься. — Морозиться умеет только Демиан, — он не знает сам, какого хуя начинает вести с ней светскую беседу, но отсутствие агрессии от Аманды успокаивает. — О да, хм, — она ненавязчиво водит пальцами по спине Дениса, смотря куда-то на белые обои, — уже успел заценить нашего британца? Котичек такой, ты не находишь? Обожаю его эту самоуверенность надменную. Любит всеми командовать, хотя Валя его совершенно не слушает, отбитый ужасно. Ну, что взять с этих русских. — Вообще-то… — Ах да, — Аманда смеется, снова переводя взгляд на Дена. — Иногда забывается. Несмотря на то, что говоришь на русском. Особенно, если ты долго заперта. В голосе — стальные нотки, но Чейни уже не страшно. Страшно было тогда в вылизанной им же квартире, когда дневное солнце освещало квартиру. Страшно было тогда, когда Аманда не могла держать себя под натиском наркотиков и успокоительного, а сейчас нет. Сейчас не страшно и даже не неправильно. Дискомфорт, скорее, словно встреча с незнакомым человеком. — Разве это ощущается? — Ден елозит под пристальным взглядом Аманды — нет ничего охуеннее, чем вести светскую беседу со стояком. — Дай я сяду, я не убегу. Она позволяет. Расцепляет ноги, правда, руки все еще не убирает, потому что так комфортнее, да и вообще, не обязана она. — Нет, конечно. Это как сон. Засыпаешь, а потом просыпаешься через десять лет или через полчаса. Все зависит от… понятия не имею чего, если честно. В конце концов, я патологоанатом, а не психиатр. — Патологоанатом? Но… — Ден удивляется, трет пястью лоб и в замешательстве смотрит на Аманду. Он не помнил, чтобы Слава говорил о медицинском образовании, он не помнил, чтобы Слава получал хоть какое-то образование, кроме его основного. — Да. Изучаешь, пока бодрствуешь, а трупы… ну, ты знаешь. — Аманда снова улыбается, проводит пальцами по щеке Чейни, который даже не пытается отстраниться, а просто смиренно ждет продолжения. — Не волнуйся, я тебя не съем. И никого уже не съем, ах, как печально. Нужно прятаться. Ему очень хочется спросить, что же тогда случилось, кого она съела, как замяла дело и почему об этом не трубили все новости, которые только могли, но не спрашивает. Закрадывается легкая мысль, что правды он не сможет выдержать, по крайней мере, сейчас точно. Можно повременить, потому что, кажется, времени у них будет достаточно. — Как ты выглядишь? — Что? — Аманда ошарашенно смотрит на него, даже убирая руки с лица. Прикасается к волосам, хрустит пальцами и даже задумывается на секунду. — Какой странный вопрос. Я рыжая, ну, волосы длинные. Худая по современным стандартам. Я даже не знаю, что сказать. — Рост? — Примерно метр пятьдесят-пятьдесят пять. Начал читать Билли Миллигана, что ли? — Да. Почему ты вышла сейчас? — Триггер. Укус, скорее всего. А может просто сам ты. Демиан типа должен был объяснить, а я не хочу вдаваться в подробности, — Аманда хмурит брови и недовольно машет рукой, намекая, что вот этот вот недодопрос совершенно ей не нравится. — Ладно. Пойду я, а то заподозрят еще что. Я буду скучать, ведь ты такой котичек. Она закрывает глаза, последний раз проводя пальцами по щеке Дена, и позволяет Соне снова занять пятно, пускай этого и жутко не хочется. Слишком долго Аманда спала по меркам этого мира, чтобы так просто отдавать свое личное время, но Демиан обещал, что они восполнят его сполна. — Ден, хули ты так уставился? — привычные нотки в голосе, привычное закатывание глаз и недовольно надутые губы — это отрезвляет. Заставляет мотнуть головой и пару раз моргнуть, чтобы снять с себя наваждение. — Голова от травки болит пиздец, как бы не мигрень. — Слабак. Соня опирается локтями о кровать и качает головой — обидно, что уж. Они слишком далеко зашли на этот раз, поэтому такое наглое выдергивание из желаемого действа кажется просто кощунством. — Вставай, таблеточки принесу. И помониторь ютуб, вдруг Рики ответочку запилил.

***

— Он ведь не попадает в бит. — Ага. — Что за красная хуйня. — Ага. — И это рэпер. Да я его на хуе проверчу. — Угу. — И я не гонюсь за хайпом. — Да. — Слава КПСС встречался с ним в тринадцатом году. — Ага… — Ден снова кивает, отписывает что-то Юле по диссу Рики, которая сетует на то, что «Гной совсем ебнулся, ну зачем ему это, хотя может хайп привлечет, круто было бы», но замирает на секунду, переваривая сказанную фразу. — Чего? — Ну, хоть внимание привлек. — Очень хуевая шутка. — Это не шутка. Нет, он не знал о болезни. — Ты не пойдешь на баттл. Гнойный усмехается — вместе с ним и Соня, и красный от стыда КПСС, который клянется убить Гноя и никогда больше не выходить Дену на глаза — записывая очко в их счет, пока Сонечка очень надеется, что они все услышали нотки именно ревности, скользнувшие в голосе Чейни. — Он ведь не расскажет нихуя, это глупо. Сам подставится, что пидор. — Как это вообще… Ден сам не понимает, почему же так сильно возмущен. Настолько, что пишет Юле какую-то хуйню, заканчивая фразу тем, что занят пиздец как, да и Гнойный рядом. Настолько, что компьютер с важными баттловыми делами откладывается на кровать, а все внимание теперь устремлено только лишь на Славу. Он не понимает и совершенно не хочет понимать, ибо знает, что есть вопросы ответы на которые ты совсем не рад будешь получить. — Нет, не отвечай. Обидно, что в семнашке слишком маленькие туалеты — не вспомнить прошлое. — Я. Не. Гей. — Так и выступать будет Соня. — Ты пиздец бесишь, — Гнойный раздраженно встает с кровати, складывая руки на груди. Сейчас он больше похож на обиженного ребенка, чем на грозу рэп-баттлов, и Дену так приятно видеть его таким. — Ты ведь начал эту провокацию, — он тянется вперед, хватает Славу за руку, настойчиво утягивая обратно на кровать. (Ден сам раздвигает эти рамки, пускай незаметно для себя и под минимальным действием слабых веществ, но он сам раздвигает эти рамки. Все оказывается слишком просто, щелчок пальцев — отпущенные моральные терзания до тех пор, пока он снова не задумается над ними) — Ты пиздец бесишь, — Гнойный не сопротивляется, довольно смотря, как Ден уже в четвертый раз этот день ставит на репит его новый альбом. — Угу. Фенобарбитал просто охуенный трек. — Выучишь наизусть? Гнойный расслабляется, укладываясь совсем рядом — ложатся на колени к мужикам только педики и Сонечка, которая совсем охуела в последнее время, а он, конечно же, ни то, ни другое — и закрывая глаза. — Все возможно.