На земле нет

Ночь прорезал свист поезда, и мужчина проснулся. Напротив него, ничего не услышав, спал человек и, когда вновь раздался вопль железной машины, лишь перевернулся на другой бок. Мужчина сел на кровати и прислонился лбом к железному изголовью. Рядом с ним, на столе у окна, светился кувшин с водой. Довольно красивое зрелище, если не двигаться, иначе можно самому попасть под луч так удачно вписавшегося уличного фонаря. И вот грохот колес смолк вдали, и наступила тишина. Оказавшаяся относительной. За стенкой мужчина четко слышал вздохи и краткие причитания: «Нет у меня гвоздей!.. Найди другого…дурака!». Мужчина еще немного послушал скомканных историй от соседа за стеной и, вернувшись в постель, спрятал голову под одеяло. Перед тем, как уснуть, в его голове долго и мучительно звучали осуждающие крики с прошлого места работы. Что он тогда сделал не так? Кажется, назвал своего начальника «лизоблюдом с буржуйскими замашками и феодальными грезами». Или это было в позапрошлый раз? Но вот небо подернулось голубым свечением с востока, и мужчина провалился в сон, радуясь, что теперь точно не тунеядец. По крайней мере, не тунеядец. Утром над мужчиной склонилась коммунистическая совесть в лице соседа. Неприятное пробуждение нисколько не компенсировалось прикушенным языком – нельзя с первых же минут испортить свои отношения с окружающими. Графин на столе оказался полупустым, как и мысли только что проснувшихся. Мужчина быстро надел свой единственный приличный костюм, открыл чемодан и вытащил бритву. Коридор наполнялся такими же, как и мужчина, сосредоточенными и сонными гражданами. Солнечные лучи пробивались в окно, но плотные шторы охраняли сумрак комнаты. Сосед за стеной, что так долго мучился с гвоздями, тоже проснулся и громко ужасался своему сновидению. Тихий гул нарастал, заполняя общежитие, и опьянял еще не пришедших в себя людей. Весна, набирающая силу, порой пленяла рабочих, заставляя остановиться у окна и подставить лицо солнцу. Вернувшись в комнату, вслух дивясь на чистоту ряда раковин, мужчина обнаружил, что его сосед ушел. Над его постелью – теперь при свете можно было разглядеть – смиренно висевший портрет Брежнева чуть завалился на правый бок. Мужчина склонил голову, чувствуя, как его пронизывает история. На выходе из здания мужчина столкнулся с молодым парнем, почему-то залюбовавшимся потоком людей. Они выходили из подъездов стаями, махали друг другу, смеялись. Утро дарило им рабочий настрой, создавалось впечатление, что никто из них не отлынивает от своих обязанностей, и что каждый доволен своей долей. Мужчина и парень вклинились в общее движение. Невдалеке маячили ворота завода. На другой стороне города было такое же оживленное движение, но проходная там не светилась радушием. Мужчина, несколько раз повторив цель своего визита разным людям, наконец попал к директору завода. «…Даже не спрашивайте меня как, но я добыл парочку писем. Да, мне пришлось напоить эту несчастную грешницу, но что поделать! Между прочим, это помогло мне напасть на след. Не просто так люди покидают Ленинград, да еще и при таких странных обстоятельствах. От первого письма у меня сложилось впечатление, что Снейп поехал и пора вызывать санитаров. Он столько нагородил! Например, что в личное дело ему ничего не занесли и не посадили только из-за какой-то загадки о правде и лжи. Ну, хорошо, он рисовался перед матерью, кто же спорит? Второе письмо хотя бы проливает свет на его дальнейшую судьбу. Быстро собрав вещи, не дожидаясь просьб, он покидает Ленинград и садится на поезд. Мать вспомнила про своего знакомого, сосланного еще при Сталине и реабилитированного еще при Хрущеве. Он согласился посмотреть на ее дорогого сыночка. К сожалению, писем этого знакомого мне раздобыть не удалось. Ведьма явно хранит свои бумаги в разных местах. Итак, в Ленинграде Снейп учудил замечательную сцену. Мало того, что его подозревали в пособничестве самиздату (зная его, догадываюсь, какие он произведения выбирал! Что-нибудь маргинальное!), так еще и на прощание он курил в неположенном месте. Вот человек, встал прямо под надписью «курить запрещено», а когда к нему подошла эта курица Долорес и обратила его внимание на плакат, он спокойно сказал: «Курить нельзя? Пожалуйста!» - и выдохнул ей в лицо дым . Может, ему бы и сошло все с рук, благодаря родне, да вот только Долорес спала с профессором, и поперли Снейпа из его НИИ. Хорошо, что я заглянул к его матери. Сами понимаете, первым делом я думал напасть на его след в Москве – отличное место, чтоб затеряться. А оно вон как. Урал. Поближе к простым людям, никаких тебе больше поблажек. Сам-то он никогда не признается, но я-то знаю, что его отец был простым рабочим. С другой стороны, может, его отец вообще отпрыск кого-нибудь из белых офицеров, тогда понятно, откуда такая деклассированность у этого субъекта. Сам я пишу, находясь в поезде. Еду, можно сказать, в никуда. Снейп пропал год назад, я бы и не заинтересовался, но вот Т.Р. попросил разыскать, да к чему только? Ясно, что Снейп, если еще жив, не поедет обратно. Но у меня есть и свой, хоть и незначительный, интерес. Посмотреть на родину моей матери, на место их знакомства с отцом… Нашел две несгоревших тетради, что-то наподобие дневника. Никогда бы не подумал, что он на такое способен. ″Сегодня опять приходил Т.Р., поговорили о текущих событиях, он предупредил, что на Т.Н. недавно вышли, но это понятно, ведь его последним клиентом был Булгаков. Скоро доберутся и до меня, книги может и безобидные, даже полезные, только расхищаю собственность. Социалистическую. Мать все время напоминает об отце, как его прогоняли со всякой работы. Считает, что я пошел в него, а я с ума схожу от своего труда. Все эти библиотеки и материал, который невозможно собрать. Начинаю подозревать, что всем библиотекаршам Ленинграда выслали установку: такому-то книги в руки не давать. И они бдительны. Каждая смотрит на меня так, будто мой портрет висит на первом попавшемся углу с надписью «подозрительный гражданин». А я отвечаю им тем же, я их тоже подозреваю. Хмурые лица, куда ни взгляни, они идут домой и дома их ждет не ужин, а гильотина. Ночью из квартир не исчезают, но все поговаривают о репрессиях. Не при мне конечно. Со мной даже дед перестал говорить, впрочем, бабушка в письмах жалуется, что он умом тронулся и только и делает, что ругает советы. Хорошо, что они уехали из города. Начальник завел престранный разговор о 121 , поводов я не давал. Если верить следователю, то и в «голубых списках» меня нет. Чувствую себя отвратно, голова болит и постоянно кружится. Есть желание благодарить кипятильник и уверять утюг в верности – снова взбудоражил Т.Р., но у него есть шанс махнуть на запад. 121 не дает покоя, даже начал собирать вещи. Упаковал подушку, написал заявление по собственному, не сегодня-завтра попросят. Поскорее бы, ожидание мучительно…″ Ну и почерк у него! С трудом разбираю мелкие завитушки, да и написано чуть ли не слово на слове. А уж после этого окончательно не ясно, пишет о балантайме или балантайсе, никак не пойму. Остановка. Ночью никто не торгует, никто не кричит. И хорошо, а то сумасшедший в соседнем купе больно похож на палача …» Директор завода оказался высоким и худым. Впечатление он производил приятное, но очки в тонкой оправе ярко блестели, добавляя его облику хитрости. Рядом с мужчинами постоянно вертелась сухая женщина с тонкими губами. Она хмуро взирала на рабочих, на будущего коллегу и, иногда – на самого директора. В цеху гремели гипсовые формы, которые перетаскивали с одной стороны на другую, кто-то разводил шликер с крайне ученым видом. Парень, с которым мужчина столкнулся на выходе из подъезда, разливал серую массу в формы и с ненавистью отсчитывал секунды. Несколько молодых девушек в другом цеху расписывали обожженные тарелки. Над ними главенствовала приятная женщина лет пятидесяти, в руках ее всегда было письмо, строки из которого она бесконечно декламировала. Окна под крышей были покрыты ровным слоем пыли, и само помещение производило впечатление хлева. Наконец, мужчине показали главное достояние цеха – большую муфельную печь. Весь пол вокруг нее был усеян черепками. Когда они вернулись в кабинет директора, мужчина смог свободно вздохнуть – странная женщина отвязалась от них. Директор произнес проникновенную речь, полную сердечного тепла и радости, в каждом слове сквозила гордость за его завод легкой промышленности, с экспериментальным цехом декоративно-прикладного толка. Кабинет представлял собой странную коллекцию изделий, созданных здесь же. На некоторых полках соседствовали тонкие статуэтки, покрытые глазурью и золотыми нитями, и лопнувшие, покосившиеся горшки. Тут и там можно было заметить чашки с бракованным рисунком и изящные крышки от чайников, со слепленными вручную розами. Пока директор продолжал говорить, мужчина ушел в себя. Ему было не по себе от коллекции, а также от странной манеры директора говорить. То и дело он слышал обращение «мой мальчик», заставлявшее его вздрагивать. Ему были предложены сахарные подушечки, слипшиеся друг с другом, чай и какао, но он только мотал головой. Благодушие директора расползалось по углам кабинета, оплетало каждую вещь в комнате и превращало слушателя в немую куклу. Только теперь можно было почувствовать, что не зря седого мужчину сослали, как и то, что, в дальнейшем, его не зря реабилитировали. Если бы только было позволено прервать речь директора, мужчина бы задал вопрос… «…Странное место. Милиция выглядит не такой уж дружелюбной, как я привык. Да и не так сговорчива. И к черту! В итоге, я и без них нашел то самое общежитие. К моему сожалению, там не осталось ничего. Кто отчаивается, тот не доходит до цели. Рюмочка есть, водочка есть, товарищи. Переходим ко второму пункту нашего заседания…»