Пропасть

       Еще вчера вы были лучшими друзьями, доверяли друг другу все переживания и секреты, а сегодня — буквально чужие люди, которые избегают контакта друг с другом и даже не здороваются при встрече. Наблюдать за этим, участвовать в этом, даже просто осознавать всю безысходность сложившейся ситуации — все это доставляло боль им обоим. Как никогда точно опишет всю суть одна простая фраза: «Чем выше ты взлетаешь, тем больнее падаешь вниз».        День шел за днем, а проблема никак не решалась, ссора и обиды никак не сходили на нет. И если у Арнольда было множество причин и возможностей отвлечься, Хельге это никаким образом не удавалось.        Невольно Патаки стала срываться на остальных. Не смотря на то, что она уже давно перестала драться, последним временем вдруг участились драки с ее участием, и даже просто начать с ней разговор и получить спокойный ответ было практически невозможно.        Школьный коридор. Из колонок, развешенных по углам, раздается голос директора:  — Хельга Патаки, прошу ко мне в кабинет. Повторяю: Хельга Патаки вызывается ко мне в кабинет.  — Четвертый раз за неделю? Серьезно? — недовольно прокомментировала она, однако директор, конечно, ее не услышал.        Просидев в кабинете директора минут десять, она вышла, не услышав ничего нового. Опять осуждение ее поведения, опять жалобы на драки, опять какой-то бред про родителей в школу. Снова вопросы о том, почему она так скатилась, почему вернулась к такому образу жизни, «ведь все же было нормально». Нервная, как зверь, девушка пнула мусорный бак, чтобы хоть как-то остыть. Нельзя сказать, что это сильно помогло, но грохот покатившейся железной крышки немного привел ее в чувство.        Также, из-за постоянного нервного состояния, Хельга начала психовать по пустякам. Сломанный ноготь, разбитая чашка, порванные колготки — малейшие повседневные неудачи просто выбивали ее из колеи. Что уж говорить о более неудачных ситуациях — если и обычно они ее раздражали, то в тот период это было своеобразной бомбой для ее психики.

***

       Находясь в депрессивном состоянии, со временем начинаешь терять вкус к жизни. Недавно тебя адски раздражало почти все, что происходит вокруг, но вот — прошло не так много времени, а тебе уже на все фиолетово. И не понятно, что из этого хуже: не испытывать хороших эмоций или не испытывать эмоций вообще.        Конечно, окружающие это в любом случае замечают. Пусть и не заинтересовываются, но определенно замечают.  — Фиби, что сегодня с Хельгой? Я пролил на нее воду, хотел извиниться, думал, она меня в порошок сотрет, а она прошла мимо, — пожав плечами, рассказал Джеральд.  — Может, просто не выспалась? Или не в духе, — сказала Фиби, на самом деле прекрасно зная, что происходит с подругой.        Арнольд также обратил внимание на изменения в поведении Хельги. Даже не столько в поведении, сколько в ее отношении к окружающим и к жизни в целом. Этот неприкрытый пофигизм нельзя было не заметить.        Наверное, именно в этот период Арнольд едва заметно начал волноваться, но лишь как бывший друг и, конечно, как человек. После той ситуации с Лайлой его интерес к Хельге значительно остыл, однако не испарился вовсе. И иногда он возвращался к мыслям о ней, задумывался о том, что у нее сейчас происходит, почему она так себя ведет, что творится в ее голове. Он продолжал частично интересоваться Хельгой, но не напрямую, а через друзей и якобы невзначай. И все же, таким способом весьма сложно удавалось находить ответы на те вопросы, которые его волновали, и большинство из них так и оставались загадкой.        А все, наверное, потому, что Хельга не из тех людей, которые рассказывают свои проблемы каждому знакомому. Она скорее предпочитает держать все в себе, и лишь изредка выплескивать свои переживания самым близким людям, с одним из которых, плюс ко всему, недавно прервала общение. Возможно, Арнольд прекрасно понимал, что, спросив у Хельги в лицо то, что его волновало, он наверняка узнал бы куда больше, чем от левых людей, однако некая гордость, которая все же присутствовала в нем, как-то не позволяла ему просто так подойти и заговорить с бывшей подругой, как ни в чем не бывало.        Хельга же каким-то образом смирилась, скажем так, с потерей лучшего друга, и на данный момент смотрела на него, как на закрытую дверь, ключ от которой был потерян. И вместо того, чтобы искать этот ключ, она пыталась найти иной выход, где можно обойтись без двери. Либо просто сидела и ждала, когда же эта дверь откроется.        В большинстве случаев, когда Арнольд продолжал мучить себя различными догадками о том, что же творится с его бывшей подругой, он пытался перебить собственное волнение. «Вспомни, Арнольд, сколько гадостей она сделала тебе и твоим близким», «Вспомни, с чего все началось», «Пойми, почему ты ее отверг» — как-то так звучали его мысли в этот момент. Однако, в силу своей человечности, Арнольду не удавалось отвлечься: даже эти аргументы ему не помогали; даже вспомнив всю ситуацию, он продолжал мучить и винить себя во всем. И от этого, с постоянным чувством вины, жить становилось все тяжелее. Но просто заговорить с Хельгой, чтобы узнать причину проблем, ему, увы, все равно не удавалось. Не удавалось пойти на уступки, не удавалось пересилить себя.