Вся эта магия

— Перси, любимый… кофе готов, — я понял, что наконец настало утро, только когда услышал этот голос: аромат кофе почему-то не оказал на меня должного воздействия. Я не сразу открыл глаза, пытаясь собрать в кучу события последних двадцати четырёх часов. Отъезд Криденса. Его просьба. Кавардак в квартире Геллерта. Сломанный кондиционер. Моё предложение поехать в Санта-Карлу. — Любимый? — Геллерт во что бы то ни стало хотел поднять меня с постели. — Кофе готов! Прекрасный кофе! Кофе, сваренный в турке, ммм… ты никогда ещё не пил мой кофе, сваренный в турке… ну, просыпайся же! — голос звучал совсем рядом, видимо, Геллерт низко наклонился надо мной. — Ах, как же я мог забыть… — я почувствовал его губы, прижимающиеся к моим губам, и открыл глаза. — В следующий раз надо будет начать с этого, — с довольным видом прокомментировал Геллерт. — О’кей. Встаю, — голос со сна был хриплым. Геллерт, в белоснежных джинсах и футболке с закатанными рукавами, стоял рядом с кроватью и улыбался во всю ширь. — Который час? — Восьмой, любовь моя… За окном гомонили птицы. Очередное утро. Не помню, кажется, всю ночь меня преследовали кошмары — один за другим… сон ускользал. Я поднялся с кровати, ощущая на себе какой-то необычный взгляд Геллерта, решил не обращать на это внимания, сваливая на послевкусия кошмара, и направился в ванную. — Кофе же остынет, — донеслось мне в спину. Ах да. Кофе. Геллерт, похоже, уверен, что именно с кофе нужно начинать день. Я же предпочитал выпивать стакан воды. В любом случае, я не просил, чтобы мне варили кофе… голова была несколько мутной, и я надеялся, что контрастный душ поможет. Я стоял под струями, чередуя температуру: горячая — холодная — горячая — холодная, чувствуя, как возвращается бодрость. …вчера, когда мы поднимались в нашу с Криденсом (но без Криденса) квартиру, меня посетило страннейшее ощущение дежавю: как будто бы всё повторяется, но в каком-то искажённом виде. Вместо одного полудемона был другой. И я его вёл к себе домой… — Ты ведь был здесь уже, — напомнил я Геллерту его визит в сентябре девяносто седьмого. — Это был не я, дорогой… это был лишь мой призрак… — Геллерт замер на пороге. — Добро пожаловать, — не очень радушно поприветствовал я его. Геллерт остро улыбнулся, кинул на меня быстрый взгляд и вошёл. — Ооо, Перси, а ты навёл порядок! — действительно, большая часть книг была на полках, компакт-диски сложены башенками вокруг музыкального центра, вот этот ящик — для аудио-кассет, этот — для видео, этот — для старых комиксовых подшивок… Даже трещины в потолке на так бросались в глаза, когда на полу не валялась скинутая Криденсом одежда. — Любимый, — Геллерт поцеловал меня в щёку. — У тебя прекрааааасная квартира… И вот тут-то мне впервые показалось, что я сделал что-то не то. — Любимый, — снова услышал я. — Я жду… Криденс редко звал меня так. Только в каких-то очень значимых моментах, в особой близости. В основном, он звал меня «Персиваль» — никаких сокращений, никакого «Перси» — временами, по старой памяти, «Грейвз», и это тоже было в норме: я сам долгие годы предпочитал такое обращение даже от Серафины. Криденс вообще был довольно жёстким, по-своему упрямым, своенравным и мрачным; таким я его и принимал. Наши отношения были пропитаны тестостероном: спорт, борьба, секс. Совместный просмотр ужастиков и одна бутылка виски на двоих (хотя Криденс всегда выпивал больше, чем я; я в последние годы спиртным не увлекался). Стабильно выкипающий кофе, если Криденс решал вдруг меня им порадовать с утра. Домашние катаклизмы как стиль жизни: трещины по стенам и потолку, бьющееся стекло, летящая на пол посуда. Вырвавшись из-под гнёта Мэри-Лу, Криденс жил по карте «Башня», разрушая до основания всё то, что было заложено в нём Мэзеритами. Меня он называл своей «новой надеждой». Иногда — «Оби-ван-Грейвз». Предлагал сразиться на лайтсаберах, шутил по поводу Тёмной стороны и печенек, расстёгивая молнию на джинсах и демонстрируя трусы с рисунком «Орео». Жизнь с Криденсом и правда напоминала мужскую общагу — как и мечталось мне когда-то, в тот далёкий день, когда я впервые увидел его с утра в собственной холостяцкой квартирке, немного сонного, в моих старых тренировочных штанах и растянутой футболке чуть не до колен. Только при этом мы не были соседями по комнате. И даже просто любовниками. Мы были чем-то намного большим — семьёй. Я давал Криденсу пространство, он, в свою очередь, уважал мою территорию. Подшучивал, конечно, но и гордился. Когда я занялся коучингом всерьёз, Криденс всегда меня поддерживал. Порой — сбивал пафос, порой — делился собственным опытом. Вот так шли у нас с ним дела. С Геллертом всё было иначе. «Перси», «дорогой», «милый» — и бесконечное «любимый», «любимый», «любимый» — слова, словно сладкий яд, втекали в уши, поцелуи припечатывали принадлежность: «мой» — «любовь моя», «моё солнце», «мой свет», «мой рыцарь»… всё это вместе с лёгкими касаниями окутывало пеленой, отгораживало от мира, создавало пространство только для двоих. Неиссякаемые потоки почти женской нежности. Честное слово, Серафина была жёстче. Мне казалось, что сознание у меня мутится. Или двоится. Поскольку я знал и помнил и другого Геллерта — Геллерта с холодной усмешкой на тонких губах, Геллерта, искусно пользующегося чёрной магией. Забирающего жизни. Оживляющего трупы. А, может быть, раскол был вовсе не в моём сознании, а в сознании Геллерта?.. Я вышел из душа и прошёл на кухню. Геллерт уже ждал меня. Это напоминало неестественно-глянцевую фотографию из журнала.Мне опять — как тогда, в Долине Смерти — пришёл на ум Дэвид Лашапель и его сюрреалистические работы. Мысли сбились. Мне было сложно рассуждать; не тогда, когда Геллерт, как сейчас, подошёл слишком близко ко мне, напрашиваясь на прикосновение. Я вздохнул и положил руки ему на талию. Слишком низкие джинсы. И коротковатая футболка. Почему-то Геллерт всегда умудрялся выглядеть (и звучать) как этакое общепринятое представление о геях. И ещё одно: выглядел он сейчас как-то подозрительно хорошо. Впрочем, и пять лет назад, когда ему было сорок, я сомневался в его возрасте — не двадцать пять ли. — Кофе, — выдохнул Геллерт мне на ухо. И тут я понял, что показалось мне странным: он был в своих зеркальных авиаторах. Прятал глаза. — Геллерт… — Что, любимый? — Почему ты в очках? — Твой свет ослепляет меня… — А по правде? — А по правде — вчерашний приход мешает, — буднично произнёс Геллерт и отстранился. — Кофе? — Пожалуй. — С молоком? — Без. — Сахар? — Я пью чёрный кофе. — Ммм, какая жалость… Это точно была сюрреалистическая картинка: я и Геллерт на нашей маленькой кухоньке. Он, бледный, белые волосы, белая одежда и зеркальные очки — на фоне кирпичной стены. В руке белая чашка с молоком. Неопределённое выражение лица. Во мне вдруг взыграла жилка фотографа. — Погоди! Не двигайся! Я вскочил и вернулся с «Лейкой». Сделал несколько кадров. Затем сбегал за «Полароидом». — Можно хоть отхлебнуть? — Пей, пей, конечно… — я примеривался так и сяк. Совершенство. Утренний свет придаёт особое настроение. Геллерт едва заметно улыбнулся. Этот кадр я и поймал. — Как назовёшь? — «Нежность». — Чёрт, Перси… — Это просто название… Геллерт поставил чашку на стол и, приблизившись, поцеловал меня в губы. А потом ещё и ещё раз... — Спасибо, любовь моя, — прошептал он. А, может быть, я всё же не ошибся?.. Наш первый день вместе начался. Однако чувство, что что-то неправильно, чувство некоторой изоляции, чувство… стёртой памяти, может быть, — не покидало. Кофе был великолепен. Криденсу никогда не удавался кофе: он варил его то слишком крепким, то слишком слабым, если добавлял молоко, то оно непременно сворачивалось, а сахар оказывался солью. Поэтому я и стал пить кофе без молока и сахара, в итоге. И, по мере возможности, варил его себе сам. — За что «спасибо»? — поинтересовался я. — За то, что привёз тебя сюда вчера? — Да, за это, конечно. И вообще… за тебя Персиваль, спасибо. Ты — именно то, что мне нужно сейчас. Кроме того, у тебя работает кондиционер и в холодильнике есть молоко. Что ещё нужно для счастья? — Эммм…. даже не знаю. Но, судя по твоей квартире… и по «Ферме»… — Ох, оставь уже эту «Ферму» в покое! — перебил меня Геллерт. — Я от неё избавился, она не должна тебя больше волновать. — Кстати, а как ты с ней поступил? — Продал. Там собираются устраивать то ли гостиницу, то ли парк аттракционов… не знаю, мне не интересно. — Парк аттракционов… мда… что-то вроде форта Байярд… — Что ты сделаешь с фотографиями? — Не знаю, — я наслаждался напитком. Настроение становилось всё лучше и лучше. — Пошлю в «Нэйшнл Джеографик»… в раздел «сверхъестественное»… Устрою выставку… Геллерт, что ты добавил в кофе?.. — Что такое? — зеркальные стёкла ровным счётом ничего не выражали. — Ты что-то добавил в кофе. Мне слишком хорошо. — Что в этом странного? Начался новый день, мы вместе… — Мне не было так хорошо, когда я проснулся. И ночью мне сто процентов хорошо не было… какие-то кошмары всё время… Я вдруг уловил его, сон: как будто рядом со мной — гигантская ядовитая змея. Я не мог пошевелиться от страха, что она меня укусит. Огромный белый питон с красными глазами. Или, может быть, анаконда. Видение мелькнуло и исчезло, растворилось в утреннем свете. Я медленно поставил кружку на стол. — Что же ты… не пьёшь дальше, а, Перси? — теперь в голосе мне чудилась насмешка. Мне сдавило горло. — Что было ночью, Геллерт? Почему я не помню вчерашний вечер? Геллерт стал полупрозрачным. Его голос зазвенел хрусталём. — Потому что кое-что лучше не помнить, любовь моя… Миллионы солнечных зайчиков отразились от поверхности зеркал, приблизившихся ко мне, и ослепили светом. — Потому что… — зеркала исчезли, и на меня смотрело две луны, живая и мёртвая, — Неважно, что было вчера… потому что… есть только сегодня… любимый мой… Удушающая нежность, повадки змеи, серебристые всполохи… — Не надо, Геллерт… прекрати… — …ты уверен, что хочешь знать, что было вчера?.. — Я… уже… нет… А потом был снова провал. Я слышал свой голос как будто из-за стены. Кажется, я предлагал Геллерту устроить фотосессию, прямо здесь и сейчас… Кажется, я предлагал ему снять футболку… — Геллерт. — Мммм? — Ты уверен, что тебе сорок пять? — А в чём проблема? — Ты слишком хорошо выглядишь… тебе можно дать… лет тридцать… — Всё благодаря тебе, любимый. — Что?.. — Благодаря тебе… твоей любви… нашей любви… — О какой любви ты говоришь… — Кстати, Криденс знает, что ты ему изменяешь? — Я ему не изменяю. — Конечно, конечно… ты всего лишь фотографируешь меня… и мне это нраааааавится… — Геллерт… заткнись. И не двигайся… Острая улыбка. Быстрое касание. Лёгкий поцелуй. Мир, полный головокружения. «Не допускать Геллерта до приготовления пищи» — заметка себе. На будущее. Как будто у нас непременно должно быть общее будущее.