Испытание надеждой

You were my last hope You took my very last hope away Sia «You have been loved»

      Юнги стоит на мосту через реку Хан, глядя вниз, перегнувшись через поручни. Маленькая, одинокая худенькая фигурка в тёмной одежде, кепка надвинута на лицо так, что не видно глаз.       Юнги снимает с запястья часы — Ролекс с позолоченным циферблатом, и кидает их в воду, провожая взглядом, застывая неподвижно, глядя вниз, на толщу воды в её бесконечном, неторопливом движении. За часами отправляются все его визитные карточки из визитницы, что лежала в кармане, разлетаются веером, словно рой бабочек, кружась, опускаются вниз, мелькая на поверхности воды мелкими светлыми квадратиками, забирая с собой отпечатанное на них имя «Мин Юнги, продюсер» вниз по течению. Хосок не любил…       «Мне позвонили вчера поздно вечером. В резиденции Чон паника. Что-то привезли в прицепе, Джихуну удалось сфотографировать, там вокруг столько народу собралось, все в ужасе. Мать Хосока говорила что-то про скорую, кажется ей плохо, её увезли куда-то. Давон с отцом и его братьями обсуждают что-то в кабинете, Давон вся заплаканная, приходил нотариус и куча каких-то распорядителей. Горничная сказала Джихуну, пока приносила чай, слышала, что они должны успеть оформить все фирмы и предприятия с Хосока на Давон, пока что-то не станет явным, какое-то событие. Шла речь о том, когда сообщать прессе, и что-то про завещание и последнюю волю, что прощание должно пройти в главной резиденции в присутствии всей семьи», — говорил Сокджин.       «Мы проверили все сеульские больницы, ждали всю ночь, искали. Мать Хосока с давлением побывала в Каннам Централ. Хосока ни в одной из больниц нет», — виновато добавил Намджун.       Юнги тогда слушал все их сбивчивые рассказы, но в глазах у него стояла лишь одна картина: фотография наполовину небрежно накрытого чем-то мотоцикла в прицепе Лендровера. Искореженный кусок металла, бесформенный, почти не напоминающий мотоциклетный бампер. Что-то огромное, тяжёлое на всём ходу врезалось в мотоцикл, превратя его в уродливое сплетение металлических пластин и деталей. А Хосок…       После такого столкновения не выживают. Не на такой скорости, на которой ездил Хосок.       « Юнги, мы с тобой… — успокаивающе гладил его по плечу Сокджин, — мы тут, Юнги-я». Юнги тогда покорно кивнул, под испуганным взглядом присутствующих, сказал, что ему просто надо побыть одному, и попросил пока ему не звонить без нужды. Они все сопротивлялись, пытались остаться, приободрить, но продюсер несколько раз повторил, что он в порядке, и его нужно оставить ненадолго в покое, ему нужно пройтись на свежем воздухе, прежде чем отправиться в агентство.       Юнги позвонил Давон. Та по телефону хрипло сказала, что сейчас не самое лучшее время говорить. На вопрос, всё ли в порядке с Хосоком виновато ответила, что Хосок уехал далеко и вряд ли вернется в ближайшее время, и попросила прощения за то, что не может продолжать разговор, так как очень занята.       Хосок не вернётся, думал Юнги и не мог ничего с этим поделать.       Хосок боялся всего на свете: темноты, высоты, жуков, самолётов, ужастиков по тв, неведомых болезней и иголок. Не боялся лишь единственной вещи, которой боялся Юнги, боялся до жути, до усрачки, как признавался сам. Юнги боялся за Хосока, в то время как тот нёсся на скорости по шоссе на своём мотоцикле.       Хосок не слушал просьб, жалоб, ворчания и увещеваний Юнги, он лишь отвечал, что чувствует себя живым, в то время как гоняет на мотоцикле, как чувствовал когда-то в танце.       Не помогали заявления, что мотоциклисты — по сути своей адреналиновые торчки, не хуже наркоманов, и «какой мудак придумал эти угробища и решил, что это круто, столько народу они гробят, сколько и героин». Хосок только смеялся и снова садился за руль двухколёсного куска металла, забравшего Хосока в итоге и обратно не вернувшего.       Юнги листает фотографии в телефоне. Их ему присылал Тэхён, все те дни, пока Юнги сидел в студии и писал Хосоку песни. На них — Хосок, его улыбка, ямочки, лучистые глаза, тонкие пальцы показывают знак «виктори» — всё, по чему Юнги так скучает. Юнги в очередной раз выбирает просмотр видео, тоже присланного Тэхёном. На нём Тэхён и Хосок катаются на американских горках.       Хосок визжит. Визжит тонко, отчаянно, переходя временами на ультразвук. Визг поднимается спирально на самые высокие тона, и заканчивается пунктиром, короткой серией визгов, а потом затихает, чтобы снова начаться и добраться до самых высоких нот. Юнги сквозь завесу слёз, затуманивающую зрение, смотрит, не отрываясь, даже кажется улыбается тихонечко, и целует экран с хосоковским лицом на нём, нежно-нежно, закрывая глаза.       Юнги сидит под деревом на траве, на расстеленном коврике, в своём любимом месте, куда приходил не одно лето. Отсюда видна часть парка, зелёные лужайки, дорожки, по которым изредка неторопливо проходят мимо горожане, а вдалеке — городская панорама. Рядом с ним, на траве у коврика, рядом с бумажным пакетом и пустым пузырьком — завёрнутая в ещё один бумажный пакет бутылка виски и стакан. За распитие спиртного в парке полагается немалый штраф, но Юнги всё равно. Ему ужё всё равно.       Хосок ушёл. Его нет среди людей вокруг, на людных улицах под сеульским небом. Всё так же открыты магазины с модной одеждой, которую так любил Хосок, с этими его коллекционными фигурками, которых он так и не собрал до конца, открыты парки развлечений, в которых веселится народ, всё так же снуют на автострадах тысячи автомобилей, всё так же горит яркая реклама на фасадах высотных зданий. Это так чудовищно несправедливо, что у Юнги сердце сжимается внутри, словно его сдавило тисками. Хосока нет. Юнги его не чувствует, он не чувствует его, вы понимаете? Он чувствовал его всегда.       Юнги спал, долго спал, а теперь проснулся, а Хосока нет. Он упустил тот момент, когда Хосок исчез. Хосок не дождался пробуждения Юнги самую чуточку, на короткий, но такой важный миг, и исчез. Они разминулись, снова разминулись, и теперь уже кажется, насовсем.       Юнги плачет, плачет внутри, несмотря на то, что глаза его сухи, он склоняется на коленях до самой земли, гладя траву руками, и плечи его чуть заметно подрагивают.       Ну что же ты, Хосок? Как же так? Вот, смотри: светит солнце, и одновременно чуть накрапывает слепой дождик, редкие прохладные капли сквозь свет. Вот маленькая рыжая собака, лохматая, радуется, бежит, смешная, по дорожкам парка. Вот трава: зелёная, мягкая, на холодящей пальцы земле. Как же ты мог уйти, покинуть этот мир, если в нём — такой дождь, такая трава, такая вот собака? Этот мир, в котором Юнги теперь одинок. Мир без тебя, Хосок — это так несправедливо, понимаешь?       Юнги в этом своём сне разума думал, что мир — злое, неуютное место, в котором нужно биться за место под солнцем, в котором нужно всё время быть начеку. А мир ждал его пробуждения, вздыхая ветром, шурша листвой, плача дождями. Мир — он как Юнги, хмурый на вид, а нём, под всем этим — да столько всего, только приди и забери всё, что хочешь, в чём нуждаешься, всё это для тебя! Юнги обижался на мир, а в это время где-то в мире для него был целый Хосок, и надежда, и счастье, и любовь. Глупому, ему нужно было всего лишь открыть глаза.       Юнги всегда думал, что за всё в этом мире приходится платить, рано или поздно, при этом начисто забыв про самую важную вещь, стоящую дороже денег, что достается бесплатно. Жизнь. Жизнь — это бесплатно, её строжайше запрещено отнимать, возвращать дарителю, игнорировать. Это — подарок. Он стоит дороже, куда дороже миллиарда вон, многих миллиардов, всех сокровищ мира. Подарок, который надо ценить, заботиться о его сохранности, вести с ним себя аккуратно, не ломать и не выбрасывать. Ведь если нам подарили такой ценный подарок, значит нас кто-то очень сильно любит.       Одинокая капля, пробившись сквозь листву, падает на лицо Юнги, и тот поднимает лицо вверх, к небу. Это ты плачешь, Хосок? Что же ты наделал, глупая ты хосочина, и как теперь Юнги всё исправить? Юнги всегда старался всё исправить, он так старался, а теперь просто не знает — как.       Хосок теперь там, далеко, где-то между далёких созвездий, которые когда-то поздней ночью из окна общежития рассматривали юные Сокджин с Намджуном, пытаясь вспомнить все их названия, пальцами очерчивая контуры на ночном небе, неловко соприкасаясь руками, шепчась и споря.       Как же легко ранить, сломать всего лишь словом. Можно сказать множество правильных, добрых, ласковых слов, и перечеркнуть всё одной фразой, и забудется всё это хорошее, ласковое, и останется только острое, больное, как ледяной осколок в сердце.       Юнги когда-то написал песню, которую так полюбил Хосок, о том, что страницы книги жизни, на которых ты написал что-то неправильное, ошибочное, можно просто сжечь, смотря как они сгорают, и написать заново, что-то лучше, правильнее, на чистых страницах завтрашнего дня. А Хосок взял и кинул в пламя всю свою бесценную книгу, спалив те самые драгоценные, незаполненные, чистые страницы…       «Если тебе кажется, что падаешь — разгонись сильнее». Юнги всегда говорил Хосоку побеждать страх. Юнги так делал сам, и пытался научить Хосока: что бы ни происходило в жизни, как бы не было трудно — он, Юнги, ложился спать, и просыпался в новом дне, стараясь ещё больше, прилагая ещё больше усилий для того, чтобы преуспеть, чтобы всё исправить, сделать как нужно.       Хосок разогнался. Он принял всё слишком буквально, не слыша Юнги, его волнений и тревог. Хосок остался там, на шумных сеульских магистралях, он уехал в ночь, разрезая тишину рёвом мотора и растворился в неведомых далях, и Юнги бессилен что-то изменить.       Ничего не изменить. Жизнь — не сказка, у неё свои законы, отличные от сказочных. Не появится вдруг из ниоткуда волшебная фея, всё исправляющая в последний момент. Не случится внезапно чудо, Ромео не откроет глаза, Белоснежка не встанет из гроба. Юнги плачет по Хосоку нежной Джульеттою, заходится в бессильном отчаянии, не в силах исправить то, что произошло.       Так вот ты какая, первая любовь, сука ты беспощадная, сердце напополам, душу в клочья, ты забираешь всё, до слезы, до вздоха и никак не вздохнуть, сил не хватает…       Не уходите, любимые! Не покидайте нас, несчастных, таких без вас одиноких. Может быть, мы тут, рядом, а может быть, вы и не знаете про нас, может мы просто разминулись где-то и пока не встретились, но мы — тут, мы должны встретиться! Мы всё сделаем, только оставайтесь, даже луну с неба снимем и сделаем вам ночник, чтобы лучше спалось. Мы будем говорить вам о любви, держать вас за руку и не отпускать. А не хотите наших рук — пусть будут чьи-то другие руки держать вас, другие будут говорить вам о любви, только останьтесь тут, счастливыми, с нами, где-то в этом мире, где без вас так одиноко и пусто… Как же, как нам спасти тех, кого не спасти? Как помочь тем, кому не успели помочь? Всё, всё в мире — наша ответственность, так как же рассказать вам, как предостеречь, докричаться в плаче до тех, кто не слышит — не уходи, останься? Я всё исправлю, я обещаю, я буду стараться! Но по сердцу режет правда: «Не смог. Не справился. Не уберёг. Упустил. Опоздал».       Юнги ставит бутылку рядом с ковриком, стоя на коленях, и кланяется до земли, прося прощения у всего мира. Где-то там, перед ним, в отдалении — Сеул, его районы — роскошный Каннам, уютный Мёнгдон, пёстрый Итэвон. Где-то там, далеко — Дэгу, там осталась семья Юнги, его родители. А где-то тут, совсем рядом с парком — здание, где остались младшие, где осталось столько воспоминаний, плохих, хороших. Только Хосока нет.       Юнги готов всё исправить. Он должен вернуться туда, где младшие, где дом, опустевший так внезапно, где взволнованные взгляды и "ты в порядке, Юнги? Мы здесь". Ему пора. Он встает с коврика, пьяно пошатываясь, и вдруг замирает на месте.       «Кодекс самурая гласит: настоящая смелость заключается в том, чтобы жить, когда нужно жить, и умереть, когда нужно умереть», — произносит слышимый только Юнги голос, звучащий словно не в его голове, а где-то рядом, прямо перед ним.       Юнги усмехается горько, смотря куда-то в одну точку перед собой, словно видя в пустоте что-то, и поднимает стакан.