Испытание надеждой

Sorry guys Я убрала 2 главы в черновики. Потому что Джунхён. Любите себя и своих близких. Бета.

Coulda walked Coulda turned your eyes away Nobody would’ve blamed ya I was cold on the concrete I’d mistaken the truth for a lie You were there and you saved me And I don’t know why Skinny Living «Why»

Семь лет назад.

      В тот день в Сеуле шёл дождь. Холодные капли бесконечным водопадом лились вниз с серых небес, шлепались на асфальт, поднимали пузыри в лужах, сливались в ручейки по краям мостовой.       Он сидел одиноко, съёжившись и нахохлившись, как мелкий тощий воробей, на краю неудобной скамейки и ждал автобус. Дождь стучал по пластиковой крыше автобусной остановки, барабанил в её стенки, не оставляя Мин Юнги никакого выбора, кроме как продолжать ждать.       Автобус опаздывал на семнадцать минут. Нервно поглядывая на свои дешёвые часы, Юнги нахмурился, взлохматил копну высветленных добела волос и обиженно надул губы так по-детски невинно, что выглядел в этот момент намного моложе своих восемнадцати лет. Засунув замёрзшие руки в карманы тёплой серой толстовки с красной надписью «SUPREME» на груди, Юнги внезапно нащупал что-то в кармане. Это был довольно помятый шоколадный батончик в изрядно полинявшей обертке.       — Сдуреть, с заначкой вместе постирал, дурила. Эх, попадёшься ты менеджеру, Донхёк, пизда тебе, а не шоколадки, — иронически сказал Юнги, разрывая обёртку. Запретное в общаге айдолов лакомство, батончик в результате стирки изрядно расплавился и сплющился, но вкусовые качества его пострадали не настолько сильно, чтобы Юнги с ним не справился.       Встав со скамейки, Юнги вышел из-под укрытия и быстро добежал до стоящего совсем рядом с остановкой мусорного бака. Выбрасывая обёртку, он вдруг сквозь шум дождя услышал рыдания. Посмотрев в направлении, откуда доносились звуки, Юнги увидел тощего парня в яркой цветастой курточке, который сидел на земле под большим деревом, накрыв голову руками и вздрагивая. Юнги вернулся на остановку. С неё была видна фигура в яркой одежде, не двигавшаяся с места.       Шли минуты. Судя по висевшему на остановке расписанию, уже должен был прийти третий по счёту автобус, но никакого автобуса не было, только проезжающие периодически машины, и изредка шумный грузовик обдавал тротуар волной брызг, да спешили мимо редкие прохожие под зонтами.       Парень под деревом, видимо, окончательно промок и решил перебраться в укрытие автобусной остановки. Юнги сразу притворился спящим, свернувшись клубочком на своей стороне скамейки. До его слуха то и дело доносились горестные всхлипывания, перешедшие в стоны.       Утомившись одновременно ожиданием и звуками плача и стонов, Юнги решительно встал со скамейки, перестав притворяться спящим, и подошёл к согнувшемуся пополам парню.       — Что с тобой такое, пацан? У тебя приход? — как можно суровее спросил Юнги.       Парень резко поднял голову и на Юнги испуганно уставилась пара круглых заплаканных глаз.       — Ч… что вы сказали? — испуганно пискнул парень. Тёмная, загорелая кожа, оттопыренные уши, крючковатый нос, тёмные круги под глазами и почти полное отсутствие бровей придавали его внешности немного комический вид. Явно одного возраста с Юнги.       «В айдолы бы не приняли» — автоматически пронеслось в голове Юнги.       Несмотря на довольно «интересную» внешность, паренёк был довольно мил, взъерошенный и промокший, растерянный, как заблудившийся щенок. Углы его рта неуклонно поползли вниз и на середине этой унылой гримасы он разразился неконтролируемыми рыданиями.       Переждав очередной всплеск истерики, Юнги ещё строже спросил:       — Тебя штырит, что ли?       — Ч… что вы сказали? — снова испуганно, как попугай, повторил паренёк.       — От наркоты, что ли, приход? — спросил Юнги терпеливо. В его сеульском окружении, среди работников доставки и андеграундных рэпперов, видеть Юнги уже приходилось всякое, и в основном не то, что хотелось бы видеть, поэтому ничего хорошего сразу при виде рыдающего пацана в голову не приходило. Но, на всякий случай, надо бы узнать, что с ним, решил Юнги.       — Я не знаю, что такое приход. Я… — пацан запнулся, — я сбежал.       — Ну чё, бывает, — просто ответил Юнги, не вдаваясь в расспросы, — а чего ревёшь?       — Страшно, — признался его собеседник, и всхлипнул горестно, — не знаю, что теперь делать и куда идти.       — Понимаю, — кивнул Юнги в ответ.       — Я сегодня в первый раз должен был работать на настоящей работе, и мне дали задание, а я … в общем, я не справился, запаниковал, сказал что срочно надо в туалет, и…       — Понятно. А вернуться и исправить?       — Возвращаться точно не вариант! Ни за что туда не вернусь! — громко выпалил парнишка, и они с Юнги синхронно и с одинаковым выражением лица повернули лица в ту сторону, где за домами возвышалась суровая громада отеля «Глобал».       — Ну ладно, — прервал молчание Юнги. Он уселся обратно на скамейку и набросил на голову капюшон, снова съежившись в попытке согреться.       С противоположной стороны скамейки снова стали доноситься разрозненные всхлипы и протяжные стоны.       — Ты чего стонешь-то? — не выдержал Юнги. Его вся эта ситуация начала уже утомлять, ему хотелось быстрее оказаться подальше от этого отеля, Каннама, и вообще от сеульского центра, в спасительном тепле и сухости автобусной станции.       — У меня снова…. Приступ… живот, — простонал парнишка, скрючившись.       — Понос? — сочувственно спросил Юнги.       — Энтерит… — простонал его собеседник, — у меня от нервов бывают приступы.       — Блин, а таблеток нет с собой? — заволновался Юнги. Пацан явно не шутил — он весь побелел и вид у него был такой, словно он вот-вот упадёт в обморок. На уличного наркомана пацан совсем не был похож, явно домашний и холёный, видел Юнги. Хотя, судя по тому, что он уже узнал при жизни в сеульских трущобах, судить по внешнему виду было иногда глупо. Но каким-то шестым, подкожным чувством он понял: не врёт. Было в нём что-то такое… наивное, чистое, как в его донсенах, оставшихся где-то там в каннамском общежитии, с которыми Юнги даже не попрощался, уходя несколько часов назад.       — Таблетки от этого не помогают особо. Меня возили в прошлый раз в больницу и делали уколы, — ещё более испуганно ответил незнакомец.       — Блядь, ну где этот сучий автобус! — рявкнул Юнги, поднимаясь со скамейки, не замечая, как этим испугал пацана, от выкрика ещё более сжавшегося.       — Сссука, срань! Какого хера! — яростно пнул ни в чём не повинную стойку остановки Юнги.       — Прости, — пискнул паренёк.       — За что? — хмуро отозвался блондин. — Это я не тебе, это я так, в общем и целом, — Юнги пожал плечами, взглянув на паренька. Тот, кажется, от его слов немного успокоился.       Юнги вышел из-под укрытия остановки и решил попытать счастья у случайных прохожих. Выбрав из них благодушно выглядящего мужичка под огромным чёрным зонтом, он вежливо поклонился и спросил:       — Аджосси, вы случайно, не знаете, почему на эту остановку не приходят автобусы?       — Мальчик, а ты разве не читал объявление? — показал тот пальцем.       На обратной стороне расписания был приклеен белый прямоугольник, на котором Юнги к своей досаде прочитал, что в этом месяце в связи с ремонтными работами в этом районе остановка перенесена. Ближайшая остановка, как понял Юнги из объяснений прохожего, находилась на расстоянии нескольких улиц. Юнги приуныл и вернулся обратно на остановку. Парень уже начал трястись от холода и нервного переутомления, лицо его ещё более побелело и он что было силы держался за живот. Не в силах вынести это зрелище, Юнги подошёл и дёрнул того за рукав.       — Значит, так! Снимай свою эту мокрую тряпку и надевай тёплое. Хорош трястись! Нам ещё топать полкилометра пешком до другой остановки.       Юнги стянул с себя толстовку, оставшись в тонкой майке и дёрнул парня за рукав.       — Скидывай с себя своё тряпьё и переоденься.       — Это не тряпьё, это дизайнерская одежда! — обиженно заголосил паренёк, немного сопротивляясь, пока Юнги снимал с него курточку, — Знаешь, из какого это магазина?       — Насрать, — коротко ответствовал Юнги. — Тонкая голимая синтетика, не греет же нихера. Давай, шустро оделся и пошлепали. В какую больницу тебя возили в прошлый раз?       — Каннам Централ, — глухо донеслось из недр надеваемой толстовки, и из выреза горловины показалась растрёпанная голова с торчащими ушами, — Я не поеду в больницу, я боюсь.       — Ты совсем придурок? — сурово ответил Юнги. — Поедешь как миленький. Каннам Централ не так уж и далеко отсюда, автобусы туда ходят. Вставай!       Юнги пытался идти, таща за собой пацана, который от боли весь скрючился, ноги того заплетались. Юнги понял всю безнадежность этой идеи уже через несколько метров. Он даже попытался, как в дорамах, взвалить паренька к себе на закорки, но затея позорно провалилась: тощее тело Юнги не выдержало и десятка шагов и парень чуть не свалился с его спины в лужу. Юнги всё же решительно вздёрнул того обратно на спину и зашагал обратно, в укрытие остановки. Дождь теперь лил как из ведра, сплошной стеной, из-за которой еле виднелись силуэты близлежащих домов и проезжающих мимо автомобилей.       — Будем ждать, пока чуть утихнет дождь, — решил Юнги. — Ты можешь ждать? Эй… как тебя зовут, кстати?       «Не называй имени незнакомцам без нужды, Хосок! — пронеслось в голове его собеседника воспоминание об отце. — Фамилия Чон сразу привлечёт внимание.»       — Хо… — нерешительно начал Хосок, решив довериться незнакомцу, который несмотря на суровый вид, всё же явно пытался помочь. Но как обычно, запаниковав внезапно, запутался и добавил: — Чон.       И ойкнул от нового приступа боли, согнувшись пополам.       — Хочон-ши, жди здесь! — взволнованно произнёс блондин и исчез в пелене дождя. Хосок испуганно съежился на холодном пластиковом сиденье. Ему было больно, стыдно и очень страшно. Он натянул на озябшие ладони рукава серой толстовки и зажмурился.       — Хочон-ши! У тебя есть деньги? — блондин снова стоял перед ним, футболка прилипла к тощей груди, мокрая белая чёлка облепила лицо, тёмные лисьи глаза смотрели взволнованно.       — Ч… Что? — растерявшись, спросил Хосок, испуганно смотря на блондина.       — Деньги, говорю, есть у тебя?       Хосок закивал, быстро-быстро, в знак согласия.       — Есть! Целая куча.       Он был на всё согласен, отдать сколько угодно денег, лишь бы этот парень его тут не оставлял больше одного, на этой остановке, в этом незнакомом и холодном месте.       — Отлично! Дай срочно шестьдесят тысяч вон. Шофёр хочет восемьдесят, но я сторговался.       — У меня… у меня с собой нет сейчас, — испуганно ответил Хосок.       — Ты издеваешься? — зло ответил парень? — такси ждёт.       — У меня… честно нет, — глаза Хосока налились слезами. — Но я достану, сколько хочешь!       — И как ты собираешься это сделать? — саркастически ответил раздражённый блондин. — Блин, всё с тобой понятно. Жди.       Субтильная фигура с платиновыми волосами снова исчезла за пеленой дождя. Хосок испуганно ждал, не двигаясь с места. Уже через несколько минут блондин снова возник перед ним.       — Хочон-ши, у тебя точно нет совсем ничего с собой? Даже четырёх тысяч вон не найдётся? У меня только пятьдесят шесть, а этот мудак настаивает на шестидесяти до Каннам Централ. Говорит, официальная цена выше. Эти шоферюги столько дерут тут в центре, типа богатый район, охереть цены!       — Прости, но у меня нет совсем сейчас, у меня только дома, и у… — Хосок хотел сказать, что у его телохранителей и шофёра, ждущих его на парковке отеля «Глобал», найдётся с собой сколько угодно, а потом вспомнил, что он от них сбежал и его наверное, уже ищут, чтобы отвезти к разгневанному, а может, просто разочарованному отцу.       — Прости… — прошептал он еле слышно и помотал головой, зажмурившись.       — Ладно, забей! — пробормотал блондин, разворачиваясь и шагая под водяные струи, — Что-нибудь придумаю. Жди тут.       Хосок ждал. Ждал, трясясь всем телом, содрогаясь от болезненных спазмов в животе, от страха перед докторами и иголками, от страха подвести отца, семью, от неизвестности и мыслей о том, что блондин от него устал, он ушёл, наверное, и не вернётся за ним. И весь подался вперёд, радостно, когда снова увидел перед собой знакомую фигуру.       — Я поймал ещё одну машину и договорился. Пошли! — строго скомандовал блондин, помогая Хосоку подняться со скамейки и повёл его к обочине, у которой ждал автомобиль. Они ехали в полном молчании, иногда прерываемом тихими всхлипами Хосока и его ойканьем при очередном спазме. Иногда блондин легонько похлопывал его по плечу, успокаивая, чисто машинально, и Хосок сразу затихал.       Юнги судорожно решал, что же ему делать. Водитель согласился на пятьдесят тысяч вон, но где тогда брать деньги, чтобы добраться до автостанции и купить билет на автобус до пригорода? Позвонить Намджуну, попросить занять в долг? … Деньги у того всегда водятся, родители щедро снабжают… Но Намджун в общаге, с остальными, и контактировать Юнги не собирается ни с одним из них: он сбежал и теперь у него будут неприятности, а если кто-то узнает, что Намджун помог Юнги — то неприятности будут и у того. А неприятностей на сегодняшний день уже достаточно, думал в отчаянии Юнги. Судорожно перебирая имена немногочисленных сеульских знакомых, бывших сослуживцев из службы доставки и оставшихся в Дэгу друзей, Юнги пытался найти какое-то решение.       Такси остановилось напротив белоснежного здания «Каннам Централ». Поблагодарив водителя и рассчитавшись с ним, Юнги поволок паренька в здание.       Хосок ждал блондина, снова ждал, трясясь всем телом, но теперь уже сидя на стульчике в тёплом холле перед стойками регистрации. Тот вернулся после краткого разговора с медсестрой.       — Хочон-ши, сколько тебе лет? — сурово спросил блондин.       — Семнадцать, — испуганно, как всегда, ответил Хосок.       — Заебок! — довольно кивнул блондин. — Я сказал шестнадцать, но пофиг, почти угадал же, на двадцать ты и не тянешь на вид. Несовершеннолетних проще оформлять, а то поручителем я не смогу тебе быть. Щас придёт медсестра и отведет тебя куда надо, ты потерпи, не бойся!       — Как… тебя зовут? — набрался храбрости Хосок, который хотел задать этот вопрос ещё в машине, но очень стеснялся шофёра.       Юнги хмуро взглянул из-под мокрой чёлки. Ему совершенно не хотелось называть своё имя, он твёрдо решил — именно с сегодняшнего дня он кто угодно, но не Мин Юнги.       Уставившись на грудь Хосока под любимой толстовкой Донхёка, на красные буквы «SUPREME», Юнги ответил:       — Суприм Бой.       — Это не имя! — запротестовал Хосок, — как тебя зовут по-настоящему?       — Зови хёном. Полюбасу я старше тебя.       Вежливая медсестра появилась из ниоткуда, толкая перед собой кресло на колёсиках.       — Садись, мальчик, я отвезу тебя в приёмную, там доктор осмотрит, и мы с тобой заполним твою анкету.       Хосок покорно переместился со стула в кресло и уже увозимый медсестрой, запротестовал:       — Я не хочу один! Нуна, можно он… можно, он пойдёт со мной?       — Я его хён, — отозвался Юнги, смотря на медсестру настороженно.       — Пошли, — кивнула медсестра.       Юнги сидел в белом коридоре и размышлял. Ему нужно было собрать все усилия, составить план действий, думать, что теперь делать. Его размышления прервал шум, донёсшийся сквозь закрытую дверь кабинета врача.       Пацан визжал. Визжал тонко, отчаянно, переходя временами на ультразвук. Визг поднимался спирально на самые высокие тона и заканчивался пунктиром, короткой серией визгов, а потом затихал, чтобы снова начаться и добраться до самых высоких нот.       Не в силах вынести это, Юнги не раздумывая, рванул к двери кабинета и распахнул её, вбежав внутрь.       — Простите меня! — склонился в полупоклоне Юнги перед доктором и медсестрой.       — Я его хён. Пожалуйста, разрешите мне побыть здесь с ним.       — Доктор-ним, пожалуйста! — громко закричал заплаканный Хосок с кушетки, вырывая руку у медсестры, — Можно хёну со мной? Мне страшно, я боюсь иголок.       — Нам надо сделать ему два укола и поставить капельницу, — сердито ответил доктор. — Можете побыть рядом, так уж и быть, таких трудных пациентов у меня давно не было.       — Ты чего как лялечка? Здоровый лоб, меня выше! — еле слышно прошептал Юнги, садясь рядом на стул. Хосок вцепился в бледную руку, почувствовав какая холодная кожа у старшего, и зашептал:       — Прости, хён Суприм Бой, я не нарочно, я действительно боюсь.       Юнги ничего не ответил, только взял младшего за руку и переплёл его пальцы со своими.       — Держись, и будь мужиком. Они тебе помогут. Я посижу тут с тобой.       Хосок старался, держался изо всех сил, перенёс оба укола и даже почти совсем не рыдал потом в палате, пока ему ставили капельницу. Так они и остались вдвоём после ухода доктора, держась за руки — субтильный блондин в промокшей насквозь майке, и бледный, заплаканный брюнет в больничной рубашке. Самый богатый парень в Сеуле и самый бедный, беленький и тёмненький, испуганный и отчаянный — находясь на разных сторонах всех этих спектров, они в тот момент находились в странной гармонии, как Инь и Янь их переплетенных пальцев.       — Хённим, ты же устал, ты засыпаешь сидя, — прошептал Хосок, расцепляя их руки.       — Капельница закончится, и я пойду, — сонно прошептал блондин, потягиваясь по-кошачьи на стуле.       — Не уходи!.. — испуганно прошептал Хосок.       — Да не ухожу я пока никуда, не ссы, — ворчливо ответил блондин. — Я лягу на диванчик, пожалуй. Какая палата роскошная тебе досталась, тут столько мебели, и занавески крутые, и вообще красота! Я вот лежал не так давно в больнице на операции, там такой красоты в помине не было. Хотя я-то не в Каннаме был, конечно…       — Ты давай, говори что-нибудь, рассказывай, Хочон-ши, — скомандовал Юнги, укладываясь на диванчик. Ему ужасно хотелось есть, и всё, о чём он мог размышлять в тот момент, это будут ли пацана кормить на халяву тут в больнице, и можно ли отжать у него половину больничного обеда. В холле больницы Юнги заприметил автомат с напитками и снеками, но тратить последние монеты не хотелось.       — О чём… о чём говорить? — нерешительно спросил Хосок.       — Да без разницы, — благодушно ответил Юнги.       — Я не знаю, о чём рассказывать… — растерянно ответил Хосок, помолчал и негромко добавил: — Мне страшно.       Потом помолчал немного, и почему-то виновато добавил:       — Всё время страшно.       — Вот чтобы не было страшно, и говори обо всём подряд, — назидательно сказал Юнги. — Пока разговариваешь, не так страшно.       — Ты не понял, хён… Мне всё время страшно. Я всё время чего-нибудь боюсь! Отца расстроить, семью подвести, вот врачей, и на работе испугался сегодня этих людей, которые меня там окружали. Да вообще столько всего боюсь… Панические атаки эти, и вот… энтерит. От страха. — признался Хосок.       — Будь мужиком! Когда страшно, так и говори себе: я мужик! И что-нибудь делай. Когда что-то делаешь, на страх времени не остаётся.       — В смысле, что-нибудь делать?       — Да что угодно, хоть до ста считай, и старайся, делай всё на что способен, пытайся победить страх, а если не помогает — старайся ещё сильнее. У тебя есть любимое занятие? Которого ты не боишься?       Хосок, не задумываясь, ответил:       — Танцы.       — Вот. Представляй, что ты танцуешь, каждое движение какого-то танца, например.       — Выступать перед людьми я тоже боюсь,— признался Хосок. — Когда танцую — мне не страшно, а перед выходом прихватывает. И после окончания тоже. Особенно страшно, когда отец не знает, что я на публике танцевал.       — Ну всё равно выступаешь же? — спросил Юнги, зевая.       — Иногда, с ребятами, в коллективе одном.       — Значит, страх всё же побеждаешь. Каждый раз как выступишь — считай, страх победил. Привыкнешь потом, со временем, будешь всё меньше пугаться, — со знанием дела ответил Юнги.       Хосок обдумывал сказанное. На некоторое время воцарилось молчание.       В палату неслышно вошла медсестра, проверив капельницу, которая уже закончилась. Достав иголку, она погладила Хосока по руке и негромко сказала:       — Полежи тут пока ещё немного, отдохни, я приду тебя проверить.       После её ухода Хосок откинулся на кушетку и в палате на какое-то время снова настала тишина, а потом Хосок неуверенно, немного заикаясь, спросил:       — Хён, а можно я номер телефона твой запишу? Или свой тебе дам? Давай с тобой общаться!       Ответа он не получил.       Немного подождав, он приподнялся на кушетке и посмотрел на диванчик, на котором лежал блондин. Кажется, тот всё-таки заснул.       Хосок подкрался поближе, стараясь не шуметь, и посмотрел на спящего вблизи.       Блондин спал, свернувшись калачиком на диване, зажав ладони между коленей. Там, на остановке под дождём, он казался суровым, всё время матерился и в целом был по мнению Хосока очень крут. Сейчас же спящий, безмятежный парень казался совсем юным, мальчишкой, едва ли старше Хосока, а то и младше на пару лет. Платиновая чёлка, тёмные ресницы, нос кнопкой и белоснежная кожа. Черты его лица расслабились, нос периодически смешно морщился, как будто блондину что-то снилось. «Какой он красивый!» — внезапно подумалось Хосоку.       Хосок стоял завороженный, не в силах отвести от спящего глаз, словно ничего прекраснее он в жизни не видел.       Секундная стрелка на дешёвых часах блондина наматывала неумолимые круги, подгоняя ленивую минутную, а Хосок всё смотрел, вбирая взглядом каждую черточку, не в силах насмотреться. Ему ужасно вдруг захотелось протянуть руку и коснуться платиновых прядей, убрать чёлку со лба, коснуться пальцами бледной щеки, но было немножко страшно разбудить спящего.       Блондин негромко вздохнул во сне, ресницы его чуть затрепетали, как крылья бабочки, и это слабое движение вдруг подняло целый вихрь где-то внутри Хосока, словно целый рой бабочек поднялся у него самого где-то внутри и забился в поисках выхода.       Хосок еле слышно вздохнул, не в силах отвести глаз. Это доселе невиданное ощущение: тёплое, щекочущее, пронизывающее до кончиков пальцев — что это? Неужели… Неужели это то самое? То, что Хосок безуспешно пытался найти, почувствовать во время неловких школьных свиданий, даже во время поцелуя на школьной вечеринке со смущённой девочкой, но находя лишь потные ладони и вспыхнувшие от смущения щёки?       Вот это, волшебное, первое, всепоглощающее — это всё он, этот встреченный незнакомец?       Хосок всегда думал, что это должна быть девочка, одна из этих бесчисленных школьниц в униформах каннамской частной школы, чьи лица сливались в его памяти. А это оказался мальчик. Было в этом что-то совсем неправильное, и одновременно верное, знакомое. Вот оно что, теперь он понимает всё, вот как оно всё, значит…       Блондин спал, а Хосок застыл перед ним завороженным Ромео, восхищённым принцем перед Спящей Красавицей, задумчивым посетителем музея перед шедевром времён Ренессанса, рассматривая, находя всё новые черты, запоминая их отчаянно, восхищаясь и почему-то одновременно мучаясь этим восхищением и тоскуя легонько по чему-то недосягаемому.       Блондин легонько вздохнул и немного выпятил губы во сне, чуть повернув голову, и тут Хосок, обуреваемый всеми этими незнакомыми доселе чувствами, решился на что-то сумасшедшее, неслыханное: он потянулся вперед, склонил лицо к лицу блондина и почти уже прикоснулся губами к его губам, не успевая подумать о том, что он делает. Застыл на мгновение, почувствовав на своей коже чужое дыхание, ощутив слабый запах мятной жвачки, зажмурился и почти уже коснулся его губ своими. Но вдруг за его спиной послышался звук открываемой двери и тихий голос медсестры:       — Чон Хосок! За тобой приехали.       Хосок вскочил, как ужаленный, в ужасе от того, что только что произошло, от того, что он сделал, пытался сделать, опалённый обжигающим стыдом. Он рванул мимо медсестры в коридор, как будто за ним гналась стая бешеных собак, он бежал, не разбирая дороги, гонимый одновременно страхом и стыдом, пока в конце больничного коридора не столкнулся с высоченным мужчиной в строгом костюме.       — Чонсу-хён, вы здесь! — в ужасе сказал Хосок.       — Хосок-а, — ответил мужчина, — доктор с нами связался и мы приехали за тобой сразу же. Мы едем домой, отец ждёт. Доктор приедет тебя осмотреть на дом вечером.       — Я сейчас! Мне надо вернуться! — умолял, канючил Хосок, но неумолимый телохранитель покачал головой, ведя его по коридору в лифт, а дальше в холл, где его уже ждали ещё двое мужчин в таких же строгих костюмах.       — Я забыл там кое-что очень важное! Очень! Я на минуточку! — ныл Хосок, в то самое время как этажом выше медсестра говорила проснувшемуся Юнги, что за его другом приехала семья и забрала его домой.       В результате просьб, рыданий и угроз пожаловаться на всех дедушке, Хосока наконец в сопровождении одного из телохранителей отпустили обратно. Перед тем как рвануть обратно со всех ног, Хосок потребовал всех троих телохранителей отдать ему все наличные, какие у них были с собой.       — Хён! — забегая в палату, закричал Хосок, — хён, ты где? Я принёс деньги за такси! Можно мне твой телефон?..       На диванчике одиноко лежала свёрнутая серая толстовка с красной надписью «Supreme», которую блондин, засыпая, использовал в качестве подушки. Сам блондин исчез, и в палате никого не было.