Испытание надеждой

'Cause your love has tamed the devil out of me Stole my heart and pulled the rug under my feet I was a careless Casanova, But you made my heart go weak Noah Cyrus «I’m stuck»

      Мало кто из сеульцев знает, что в городской больнице Каннам Централ есть несуществующее «десятое отделение» реабилитации, на самом деле состоящее из травматологии и реанимации. Именно сюда попадают в случае экстренной необходимости представители сеульского бомонда, дабы избежать огласки. Жена миллионера, «случайно упавшая с лестницы», попавший в пьяном виде в аварию известный певец, неудачно сделавшая пластическую операцию знаменитость — все они, скорее всего, станут пациентами «отделения реабилитации», заплатив немалую сумму за лечение под видом спонсорской помощи.       В данный момент в десятом отделении одним пациентом больше. Худенькое, щуплое тело самого молодого каннамского продюсера, облаченное в больничный халатик, распластано на больничной кровати, укрыто простыней заботливыми медсёстрами, и подключено к датчикам дыхания и сердечной активности.       — Блядь, где это я… — тихо, почти беззвучно хрипит от боли в горле очнувшийся Юнги, разлепив глаза и снова зажмурив их обратно, не вынеся стерильной белизны стен.       — Проснулся! — раздаётся откуда-то сбоку голосом Сокджина, переходящим в какой-то шум, словно разговаривают одновременно сразу несколько голосов, что-то падает на пол с громким стуком.       На тело Юнги давит нешуточный вес, на лицо ему падают тёплые капли, к губам его прижимаются тёплые губы и кто-то сжимает его руками в судорожном порыве.       — Проснулся! Ты проснулся, любимый! — голосом Хосока говорит тёплая тяжесть, и Юнги снова целуют, целуют без остановки.       — Хосок-а… — хрипит Юнги.       — Белоснежечка ты моя, Белоснежечка ненаглядная, — рыдает во весь голос Хосок, целуя его, — это я! Я тут! Просыпайся, дорогой. Ты так долго спал, я так волновался!       — Хосок-а! — снова хрипит полузадушенно Юнги, и пытается высвободить из-под пресса руку, а когда ему это удаётся, сразу выдёргивает из носа дыхательную трубку, зайдясь от этого в судорожном кашле.       — Юнги! — отвечает Хосок, ещё сильнее прижимаясь к нему. — Юнги! Это я!       Юнги пытается разлепить глаза, опухшие и превратившиеся в щёлочки. Через эти щёлочки ему удаётся разглядеть размытое рыжеватое пятно, которое постепенно становится всё менее размытым, сходится в центре в четко очерченный силуэт и превращается в рыжеволосого и лохматого Хосока, с красными, заплаканными глазами и синяками под ними, бледного и испуганного, но все же сумасшедше красивого, по мнению Юнги.       — Хосок, ты живой? — зачем-то спрашивает Юнги, и тянется рукой — погладить младшего по мокрому от слёз лицу, по растрёпанным волосам, прикоснуться и понять — не сон.       — Я живой! — радостно кивает Хосок. — И ты! И ты живой, мой дорогой, ненаглядный мой, зачем же ты так… — тут лицо Хосока искажает горестная гримаса и он собирается рыдать, но Юнги находит хосокову ладонь и переплетает их пальцы, и рыдать отменяется. Хосок утыкается головой Юнги в грудь и замирает со вздохом, обнимая второй рукой его за плечо.       Юнги поворачивает голову, жмурясь от света ламп, и обозревает палату. В палате — целая делегация, всё его «семейство», как его называет Юнги, начиная с Суприм Боя и «намджинов» и заканчивая младшими, и кажется, на заднем плане даже кто-то из менеджеров маячит. Только Чимина в палате нет.       — Зачем вы меня сюда притащили? — сипит Юнги, всё ещё сражаясь с сухостью и болью в горле. — Принесите мне воды, у меня такой сушняк, хоть какая-то польза от вас, мудаков, будет.       — О, очнулся! Наш Мин PD очнулся! — радуется Чонгук. — Он сказал «мудаки»! Значит выживет.       — Юнги-я! — взрывается яростью Сокджин. — Ты… ты… это ты — чудовищный мудак! Придурок ты долбаный, идиотина! Пошёл ты… пошёл ты знаешь куда со своими выходками, пидор ты хренов, мудилище!       — Хён, ты чего, с катушек слетел? — сипит Юнги. — Ты знаешь, на сколько тысяч вон штрафа сейчас наболтал? Отдай Намджуну всё, что он тебе заплатил за матершину, срочно!       — Ты думаешь, это смешно? Ты совсем рехнулся? Ты знаешь, через что ты нас заставил пройти?! — бесится Сокджин, срывая заботливые руки Намджуна со своей талии, он пытается подбежать к кровати и пнуть продюсера. — Валялся где-то без сознания, хорошо что Чимин знал про твоё это секретное место, и когда координаты показали парк Ханган, то мы знали где искать!       — Конечно, не смешно! — парирует Юнги. — Я выпил, да. Но это не повод меня сюда тащить и засовывать шланги мне в … разные места.       — Ты придурок! Зачем ты наглотался таблеток? — визжит Сокджин, отталкивая Намджуна и нацеливаясь на продюсерскую кровать.       — Каких таблеток? — ворчливо отвечает Юнги с кровати, вяло отбиваясь от объятий Хосока, который пытается накрыть его собой, опасаясь ярости Сокджина.       — А каких таблеток вы оба, два идиота, нажрались одновременно, от какого передоза вас промывали тут доктора? Помереть они собрались, Ромео и Джульетта хреновы, тоже мне! Ненавижу! — кричит Сокджин, всё-таки пнув кровать, но тут Намджун возникает сзади и оттаскивает его, шепча: «Хён, ну ты уж слишком, его нельзя сейчас трогать».       — Никаких таблеток я не нажирался, я не собирался умирать, — быстро отвечает Юнги, а лежащий на нём Хосок, одетый в больничную пижамку, испуганно поддакивает, быстро кивая:       — Мы не собирались! Я тоже! Это недоразумение вышло.       — Сами вы два недоразумения! А что за пузырёк рядом с тобой нашли, Юнги-я? — истерически вопрошает Сокджин. — Врачи мне ничего не говорят, сказали что промыли тебе желудок и этого достаточно, повезло тебе.       — Чего это мне повезло? Таблетки были Хосока, от бессонницы. Я думал… я думал, они ему больше не понадобятся. Я их выкинул в реку Хан, я с ним так прощался.       — Юнги-я, если ты таблетки выкинул, то нафига не выкинул пузырёк?        — Он пластмассовый, пластмасса не разлагается. Хосок терпеть такое не может, засорение природы, весь этот шит… в реку Хан я его не стал бросать, чтобы хосоковские поминки не портить. Я и так туда много чего бросил, Ролекс и визитницу, куда ещё и этот мусор… Хосок-а, ты меня задушишь, перестань! Перестань, слышишь? Тоже мне, Джульетта… из Пуффендуя.       Сокджин моргает ошеломлённо, переваривая услышенное.       — Ты понимаешь, Юнги-я, что ты наделал? Ты нам отправил сообщения всем, где признавался, как нас всех любишь. Тебя нашли в парке бездыханного на коврике, рядом с тобой лежал этот пузырёк и две пустые бутылки из-под виски, а в кармане у тебя было вот это, — Сокджин взмахнул какой-то довольно измятой бумажкой.       — Что, что мы должны были подумать?       — Что нехорошо шарить по чужим карманам? — в попытке защититься ворчит Юнги, но его перебивает Намджун:       — Хён, реально… ты нас напугал этими своими аудиосообщениями. Ты никогда, ни в трезвом, ни в пьяном виде не говорил нам такие вещи, что ты нас любишь и вообще…       — Ну вот и решил, что пора пришла! Жизнь короткая, и промедление вредит, — уже чуть более окрепшим голосом ответствовал Юнги, гладя Хосока по голове. — Ну и… выпивши был, слегка. Я думал о жизни, о семье… о Хосоке. О вас, мудаках шумных, тоже подумал и записал вам сообщения, чтобы вы знали всё, что я о вас думаю.       — А просто прийти и сказать нам это не мог, или на звонки ответить? Среди бела дня в парке две бутылки виски выжрать тебя что сподвигло?       — Я думал, я потерял Хосока по своей вине, и остался один в этом мире. У меня были поминки по Хосоку, и ещё похороны кое-чьи. Ну я не всё выпил, пару стаканов я выплеснул на землю, те которые за продюсера Ли.       — Он тут причём? Он пять лет назад помер.        Юнги замолкает, вспоминая.       …«Кодекс самурая гласит: настоящая смелость заключается в том, чтобы жить, когда нужно жить, и умереть, когда нужно умереть», — произносит слышимый только Юнги голос, звучащий словно не в его голове, а где-то рядом, прямо перед ним. Юнги усмехается горько, смотря куда-то в одну точку перед собой, словно видя в пустоте что-то, и поднимает стакан.       — Да пошёл ты! Вот твоя пора и пришла, Ли Канмин! Адьёс, старый пидор, — говорит Юнги, выплёскивая содержимое стакана на землю, и наполняя его снова.       — Ну Хосок, за тебя!       — …Так ты не собирался помирать? — недоверчиво спрашивает всё ещё рассерженный Сокджин, нависая над кроватью.       — А вас, мудаков, как бы я одних бросил? — ворчливо отзывается Юнги. — Вы без меня весь БигХит развалите и по миру пойдёте, это я точно знаю! Не собирался я туда, куда попал старик Ли, нечего мне делать в том месте и той компании. При том, после того, что я наделал… думал, что Хосок из-за меня… в общем, после всех этих ошибок, которые я совершил, я просто не мог всё бросить, понимаете? Я должен был исправить хотя бы то, что осталось после потери Хосока. Я думал, Хосок ушёл из жизни, и должен был остаться, чтобы Хосок не исчез совсем. Чтобы его помнили, и имя Чона Хосока звучало так, чтобы его знал каждый. Умереть из-за любви — не мой вариант, я решился на самое сложное: ради своей любви прожить жизнь. Думал своими добрыми деяниями искупить и его, и свои поступки, и ошибки, прожить добродетельно столько, сколько отведено, и не переставать стараться. Если был хоть какой-то, малейший шанс, я просто обязан был его использовать, чтобы мы обязательно встретились хоть там, потом!..       Юнги задумавшись, продолжает хрипло:       — Думал основать танцевальную академию имени Чона Хосока, раз он так танцами бредил, и хотел, чтобы отец им гордился. Если бы академия процветала, на вопрос: «Где ты обучался танцам?» кто-то бы отвечал: «В Академии Чона Хосока» — и всё, это был бы уже показатель высшего уровня! Так-то вот. Работы много… Только я Хосока собрался оплакать, погоревать по нему, так вы, мудаки, мне и этого не дали сделать!.. Ты меня всего слезами закапал, ты чего, Хосок-а? А ну перестань рыдать, пожалуйста, я тебя умоляю, я не могу видеть, как ты плачешь. Ну ты чего, как лялечка? Вот он я, всё у меня хорошо, никуда я не делся.       — Юнги, — икает Хосок сквозь слёзы, — Юнги, а ты… Ты теперь всё равно так сделаешь, вот это всё, чтобы моё имя прославилось? Я теперь вольная птица, со всех постов в бизнесе ушёл и могу возглавить танцевальную академию… Денег мне пока, лет на пятьдесят хватит, дальше придётся тебе меня содержать.       — Ну, не знаю, что получится сделать, — закатывает глаза Юнги, стиснутый в объятиях младшего, — теперь-то времени у меня свободного будет мало, я явно занят буду всё время, на тебя же столько внимания надо тратить, теперь-то я ни в чём не уверен…       — Да ну вас! — решает Сокджин, отходя от кровати, решив о чём-то поговорить с Намджуном.       — Хосок-а… — тихо говорит Юнги, в то время, как длинные, тонкие пальцы нежно гладят его по лицу, — мотоцикл… чем ты его?       — Хаммером бронированным на парковке раскатал, потом ещё монтировкой. Я с катушек слетел совсем тогда, не спал четыре дня подряд, вот и сорвался… Хотел избавиться от всего, уничтожить всё, что напоминало о прежнем, и стать новым, — виновато говорит Хосок, не глядя на Юнги.       — Ты мне больше нравился в прежнем виде… Хочон-ши! — дразнит Юнги, слегка дёргая рыжую прядь, заправляя её Хосоку за ухо. Ответом ему вспыхивает белоснежная улыбка.       — Я про тебя столько потом думал, глупая ты хосочина! Думал, как ты там, прошли ли приступы твои, энтерит, хотел прийти посмотреть на твои выступления, поддержать. Блин, как же я так не догадался… танцы, трясёшься всё время… Проспал я всё, короче. А ты дурак, зачем прятался? На фансайне тогда надо было сказать Донхёку, что у тебя его любимая толстовка, тогда он бы быстрее за тобой бежал, и успел бы догнать. А то пока он выяснял, чего да как, зачем тебя догонять, ты уже смылся. Ты ведь это был, в том чёрном капюшоне и маске, я же почувствовал, дубина ты, Хосок!       — Извини, я так тогда перепугался, когда ты меня узнал… — виновато улыбается Хосок.       — Телефон я твой собирался попросить! Я тогда подумал, ну ладно, раз бегаешь быстро, ходишь на фансайны, значит всё хорошо у тебя в принципе. Подумал, ещё встретимся…       — Я у дедушки был после возвращения, — признается Хосок, и глаза его снова полны слёз, — дедушке совсем плохо, доктор сказал, счет уже не недели, а на дни… в его возрасте… а он всё не собирался никому рассказывать. Я тебя потерял, остался один, а ещё и дедушка… Он сказал быть таким какой я есть, и жить так, чтобы в его возрасте я ни о чём не сожалел.       Хосок заходится в горестных всхлипах, и Юнги безотчётно начинает гладить его по голове. Хосок собирается с духом и продолжает:       — Я совсем расклеился и вот, сорвался… А когда уже совсем отчаялся, решил что начну всё по-новому, и начну с того, что лягу и высплюсь. Как будто тебя услышал, твоим голосом ворчливым «ты принял таблетки?» над ухом, и принял одну. А потом забыл, что принял, и снова принял. А когда вспомнил, какое-то дежавю наступило, и я не понял, сколько я за раз выпил. Ну я запаниковал, и позвонил маме, всё рассказал, и про дедушку тоже. Меня сразу сюда привезли и промыли желудок, а потом я заснул. А когда проснулся, мне было так хреново, я почему-то испугался, что больше тебя никогда не увижу… Было такое странное чувство… тоски. Я когда так себя в жизни чувствовал, ты всегда мне встречался, то песней, то лицом на постере, то тогда на лайнере, на той ужасной вечеринке, в первый раз в должности… Ты всегда мне отвечал. А я сидел тут в коридоре, мне было фигово и я думал о тебе. И тут тебя мимо провезли на каталке по коридору. На тебе маска была, дыхательная, но я тебя сразу узнал — по руке, а потом уже цепочку увидел, и понял — точно ты…       — «… урну на заказ из хрусталя, формой чтобы как будто хрустальный гроб, похороны чтобы были пафосные, много белых цветов, с музыкой. Всем по организации пусть распоряжается Джин-хён, у него лучше всех получится, хён любит всякий пафос… На поминках пусть поёт Тэхён, у него шикарный голос, Сокджину петь не давать, он разрыдается в конце, и вообще мне не нравится, как поёт…» — читает заунывно Намджун, лучше всех разбирающий мелкий почерк продюсера, под злой шёпот Сокджина: «Похороны захотел, Юнги-я? Я могу организовать, хоть сейчас!..»       — Сокджин хён отлично поёт! — вставляет свои пять копеек Хосок, с кровати.       — «…к Хосоку не пустят, конечно, так я купил в онлайне место в том же отделе колумбария, где у Чонов семейный склеп, хоть так будем поближе…» — читает Намджун, и Сокджин не выдерживает:       — Юнги-я, вот это что было? Ты соображаешь, что мы подумали, когда нашли твои эти писульки и тебя в таком состоянии?       — Это не для ваших глаз, это я распоряжение составлял. Жизнь коротка, и надо ко всему быть готовым! — невозмутимо отвечает Юнги, оторвавшись от своего занятия: целовать пальцы и ладони Хосока, ловя их на своем лице и прижимая к губам одной рукой, а другую удобно устроив на его талии.       — Ого! А нормально PD-ним отсыпал нам тут в конце, по списку, все тут, даже Лиён-нуна есть, и какая-то аджумма. А можно мне свою долю прямо сейчас забрать? — интересуется заглядывающий через плечо Намджуну Чонгук.       — Аджумме пятьсот тысяч вон за моральный ущерб от Намджуна, сколько он там в кафе переломал в своё время, он всё ломает, к чему прикоснётся. А тебя, гадский макнэ, я вычеркну, за такое отношение! — грозно шумит с больничной кровати Юнги, сразу обретя голос и даже не закашлявшись.       Чонгук сразу исчезает за широченными плечами Сокджина. Тот не обращает внимания на младшего, продолжая обращаться к продюсеру:       — …Катана эта твоя со стены исчезла, мы проверяли в офисе. Я после сообщений твоих подумал, катана эта Ли Канмину принадлежала, он всё про самураев говорил, и ты бывало тоже их поминал, почему-то про харакири сразу подумалось.       — Катанами никто никогда харакири не совершал, — терпеливо растолковывает Юнги. — Катана это оружие, ими рубили бошки врагам, защищали дом. Вообще, чего так носятся с этими харакири? Самураям не до них особо было — у них были господа, хозяйство, слуги. Жёны у них с детьми тоже были, так что помирать точно не хотелось никому. Кому нафиг нужен был бы самурай, который чуть что случись — помрёт? Самураи были воины, они защищали то, что им дорого, и не сдавались ни за что. А катану я выбросил, нечего ей в офисе делать, ещё порежется кто. И Хосок не любит оружие. Да, Хосок?       Хосок кивает и прячет лицо у продюсера на груди, скрывая улыбку в складках больничного халатика.       — Хосок-а, я такого натворил… — горестно шепчет Юнги, — прости меня, Хосок, прости когда-нибудь, пожалуйста…       — Прощён, если обещаешь впредь вести себя хорошо, — отвечает Хосок и целует Юнги в нос, смешно наморщившийся от этого.       — Хосок, я серьёзно, прости меня!..       — И я серьёзно.       — Хосок, ты задолбал так легко прощать! Так же нельзя, на самом деле! — ворчит про себя Юнги, прижимая к себе лежащее на нём тело и устраивая его поудобнее в своих объятьях.       Хосок только хмыкает в ответ. Да что он понимает, этот глупый Мин Юнги! Хосок его простил. Простил тогда, на Чёджу, когда смотрел в окно виллы на ночной пляж, волнуясь всю ночь о нём, бродящем где-то там, в холоде и темноте, расстроенном и злом, таком одиноком. Простил, услышав в больничном коридоре раздающуюся из дежурки медсестёр музыку, сразу поняв: она для него, это то самое, от Юнги, а значит — всё у Хосока будет хорошо, и он, обнадёженный, продержался стойко при промывании желудка. Простил, очнувшись ото сна, в котором был Юнги, и хватаясь за телефон. Простил, услышав сообщения, оставленные для него на автоответчике, не дослушав до конца, потому что расплакался после слов Юнги, что тот его любит. Вы понимаете, любит! Юнги такого ему никогда не говорил, а Хосоку это так важно, понимаете? Простил, ожидая Юнги там, у входа в реанимацию, трясясь всем телом, как когда-то тогда, на автобусной остановке, боясь что Юнги исчез за этими дверьми, как когда-то за пеленой дождя, что он на этот раз не вернётся к нему, и Хосок останется тут, одинокий и несчастный. Простил, увидев Юнги, такого маленького, бледного, без сознания, опутанного проводами на больничной кровати. Простил, когда рыдая во весь голос, схватил его за руку, ужаснувшись тому, какая она холодная, и вдруг эти холодные пальцы медленно переплелись с его, и легонько сжали его руку.       — Я так боялся этого разговора, боялся, что слишком поздно… Хосок-а, прости меня, я такой мудак!       — Я знаю, — легкомысленно отвечает Хосок, занятый тем, что расстёгивает на шее продюсера цепочку, сражаясь с замысловатым замком. Сняв её, наконец, он снимает с цепочки что-то висящее на ней.       — Ого! Их два! — ошеломлённо говорит Хосок, вертя в руках два колечка. — Второе на вид точно такое же, как моё! Но разве так может быть… ты не знаешь, где я его заказал. Оно уникальное.       — Тоже мне секрет. Там же и заказал, где ты.       — Но как?..       — Если хорошенько постараться, всё возможно, — с усмешкой отвечает Юнги, нежно гладя плечо младшего сквозь больничную одёжку.       — О, тут тоже гравировка: «Хоби и Юнги», а на моём «Юнги и Хоби», даже одинаковым шрифтом.       — Конечно они одинаковые. Кольца же должны быть парные, — ворчит Юнги.       — Па-р-ны-е… — смакует слово Хосок, продевая длинный изящный палец в кольцо и любуясь, расцветая ямочками на щеках.       — Так, а ну давай, надевай своё и не ломаться! Что надо сказать в ответ? «Да»! Понял? — командует Хосок и делает страшное лицо.       — Понял… — ворчит Юнги и подаёт руку, выглядя при этом немножко кокетливо, что не сочетается с его положением на больничной кушетке.       — Мин Юнги, ты станешь моим?       — Блин, ну чего так соплежуйно-то!       — Заткнись!       — Сам заткнись!       — Что надо ответить?       — Да! Давай своё кольцо уже!       Присутствующие молча наблюдают за тем, как эти двое то грызутся, то целуются, то о чём-то своём воркуют, то хихикают, то даже щиплют друг друга, барахтаясь на кровати, запутавшись в простынях, рассердившись на что-то, и тут же забывают, начиная гладить друг друга по лицу, словно увидев в первый раз. На окружающих парочка не реагирует, словно забыв, что в палате они не одни.       — Они с ума двинулись, да? — с надеждой спрашивает Сокджин у Намджуна.       — Не. Просто соулмейты, — отвечает ему почему-то Тэхён, звуча немного приглушенно, с набитым ртом.       — Что? — опешивает Сокджин.       — Соулмейты. Как мы с Чиминни, — невозмутимо поясняет Тэ, продолжая задумчиво жевать.       — Какие ещё соулмейты, и что это ты жрёшь тут втихаря? — начинает сердиться Сокджин.       — Батончик. Шоколадный, — невозмутимо отвечает Тэхён.       — Где взял?       — У Суприм Боя сонбэннима, — сознаётся Тэхён, и тут же в ухо ему прилетает довольно невежливый тумак от упомянутого сонбэ, обнаружившего пропажу у себя в кармане.       — Вот это они сейчас что делают? — перебивает громкое возмущение младшего Сокджин.       Лежащие в обнимку Юнги и Хосок сосредоточились на складывании поочередно каждого из пальцев на руках.       — Пальцы измеряют, — почёсывая ухо, отвечает Тэхён.       — Для чего? — брови Сокджина неумолимо ползут вверх.       — Чтобы узнать, — неопределённо говорит Тэхён, разворачивая ещё один батончик, который у него впрочем, тут же отнимает рассерженный Суприм Бой, — мы с Чиминни тоже так делаем.       — Так, а ну-ка все! Пошли отсюда, — командует Сокджин. — Подождём в коридоре, доктор должен осмотреть Юнги вот-вот, спрошу у него, когда этих двоих выпишут домой.       Они сидят в коридоре: всё ещё рассерженный Сокджин, успокаиваемый Намджуном, рядом с ними — Суприм Бой, наряженный во вновь обретённую любимую серую толстовку с красной надписью «Supreme», которая, впрочем, за эти годы стала ему мала — результат злоупотребления шоколадками, — зато, по словам Намджуна, «теперь Донхёку есть, в чём жениться». Рядом с ними спит на сдвинутых стульях уставший Чимин, накрытый курткой Чонгука, который отлучился на поиски автомата со снеками и напитками.       — Если ты… если ты, Намджун, когда-нибудь решишь с собой какую-нибудь глупость совершить, то я… то я… Я не знаю, что я с тобой сделаю! Я такого не переживу, так и знай! Ненавижу вас идиотов, никто не думает про меня, никто не жалеет! Всем плевать, эгоисты вы, только о себе и думаете!       Сокджина трясёт от недавно пережитого.       — Джин-а, я точно на тот свет не тороплюсь, до старости! Разве только что от оргазма… — ржёт Намджун и тут же об этом жалеет, получая тычок немалой силы от старшего.       Внезапно Суприм Бой и Сокджин приподнимаются со стульев, приветствуя кого-то.       Намджун, потирая плечо, уставившись в пол, видит перед собой тонкие девичьи ноги в босоножках, цветастый подол, и поднимая глаза, видит обрамлённое каштановыми волосами милое личико. «Суран, девочка моя! Я его победил. Обещаю тебе, он не вернётся больше никогда. Мы можем делать всё, что захотим, отныне, можем быть сами собой, можем быть с теми, кого любим, и ничего не бояться. Верь мне, Суран!»       — Суран? — одновременно выдыхают присутствующие.       Милое создание вежливо кланяется.       — Могу я увидеть Юнги оппу? К нему уже пускают?       — Эм… Юнги э… оппа… занят. Пока. Совсем чуть-чуть. Но его скоро уже выпишут, так сказал доктор, — вежливо отвечает Сокджин, указывая на свободный стул рядом.       В это время в палате Хосок рассказывает Юнги:       — …А потом в этом сне я снова увидел тебя, в тот день, в больнице семь лет назад. Я тогда чуть было не… Прости меня, я тебя чуть не поцеловал, пока ты спал, но вошла медсестра. А в моём сне мы были одни, ты спал, и всё было как тогда, как наяву, но я не испугался и всё же поцеловал тебя в губы. А ты открыл глаза, посмотрел на меня и улыбнулся мне. И тут я проснулся и не мог поверить, что это не на самом деле произошло…       Юнги изображает вид, что заснул, усиленно сопит, немного переигрывая. Хосок, хихикая, тянется к его губам своими, чмокает его нежно, и Юнги изображает неторопливое пробуждение, улыбаясь Хосоку.       — Юнги… а ты действительно по мне скучал после расставания? Я боялся, что ты меня забудешь…       — Тебя забудешь! Ты же везде. Куда ни плюнь — один твой J-Hope кругом, на каждом шагу.       — Я видел… Но я думал в тот момент, что это мне привиделось наяву, от недосыпа! — смущённо признаётся Хосок. — Не мог поверить, что это ты для меня делаешь, что это ты меня зовёшь. Думал, галлюцинации начались!       — Я на эти галлюцинации, к твоему сведению, миллиард вон потратил! — немного обиженно говорит Юнги. — Забыть тебя, ага, щас. Да ты вообще везде, и всё о тебе напоминало, даже матюгнуться не мог нормально, каждый раз думалось — Хосок бы расстроился.       — А ты… — вдруг сменяет тему Хосок, — а ты, если бы я действительно… ты бы жил один?       — Угу, — кивает Юнги, и раздумывает, гладя Хосока по волосам, — ну… или не один.       — Не один? — молниеносно поднимает взлохмаченную голову Хосок.       — Собаку бы завёл… — задумчиво продолжает Юнги, и легонько тянет младшего за прядь рыжеватых волос, — рыжую… лохматую… И назвал бы Хоби.       — Хоби — не имя для собаки! — протестует Хосок обиженно.       — Ну не Хоби, а как-нибудь по-другому, — не перечит Юнги.       — А вообще, хорошо было бы, если что, чтобы ты был не один. Чтобы нашёл кого-то, кто тебя полюбит, и был счастлив.       — Нахер! — кратко резюмирует продюсер. — Хватит с меня любовей, мне и одной достаточно. Я понял, что я однолюб. Если хорошо подумать, повспоминать, кажется — ты у меня и первая, и вторая любовь. Этого совершенно точно достаточно, как по мне.       — А ты моя первая любовь, а потом ещё был Глосс, а потом Агуст Ди, а потом продюсер Мин — я в тебя каждый раз влюбляюсь! — загибает пальцы Хосок.       — Фига ты влюбчивый, — дразнит Юнги, уворачиваясь от щипков.       На пару минут в палате воцаряется тишина. Юнги рассеянно гладит Хосока по голове, радуясь про себя, что не провалил самое в его жизни сложное испытание. Но на самом деле он не в одиночку победил старика Ли и своё прошлое. Просто в какой-то момент тот самый гадкий ледяной осколок, застрявший где-то внутри у Юнги давным-давно, не дававший ему жить, дышать, любить — вымылся вместе со слезами по Хосоку, растаяв от силы любви, как тает лёд на солнцем нагретом асфальте, исчез без следа. А когда Юнги потерял тогда Хосока, то маленький, совсем незаметный осколочек хосоковской солнечной энергии, его искренней, немного наивной и глупой надежды, откололся и остался где-то в Юнги, застрял в самой глубине сознания, и не дал бы ему сдаться, перестать надеяться и стараться. Фиг его теперь выковыряешь, этот осколок, придётся с ним так и ходить…       …Хосок сопит удовлетворённо в объятиях Юнги, и выглядит расслабленным. Но на самом деле он чем-то занят, и вот уже Юнги замечает, чем.       — Хосок-а! — предупреждающе произносит он.       — А смотри, что ещё у нас парное, кроме колец! — торжествующе произносит оптимист Хосок, уже забывший о недавних своих переживаниях и печалях, берёт руку Юнги и запихивает её куда-то под полы своей больничной пижамки.       — С ума спятил? Народу полный коридор, врачи сейчас зайдут. Слышишь? Не время, говорю тебе!       — А кое-кто так не думает. Вот он! — Хосок шарит по телу Юнги, накрытому простынёй.       — А ты его не трогай, и он ничего думать не будет, — вырывается Юнги. —Не, ну не в больнице же, Хосок-а, ты чего!       — Золушка, я твой принц, вот она пара-то, нашлась, — торжествует Хосок, не убирая руки.       — Хоби-хён, ты не принц, а конь, — басом раздаётся совсем рядом с парочкой.       — Тэхён-а! — подпрыгивая на кровати, синхронно вопят оба.       — Тэхён, а ну пшёл вон, дуй быстро в коридор! — командует продюсер, заливаясь румянцем.       — Да, Тэхённи, пожалуйста, продюсеру надо отдохнуть, — вторит ему смущённый Хосок.       — А можно, Чиминни зайдёт на вас посмотреть? Он боится без разрешения.       — Ни в коем! — сурово мотает головой продюсер. — Ты и Чиминни, берите с собой Чонгука и идите все сейчас же домой. Скажи Суприм Бою, я разрешил сегодня Бургер Кинг.       Тэхён довольно кивает и испаряется.       Юнги лежит, боясь посмотреть на Хосока. Тот какое-то время мнётся, но всё же трясёт продюсера за плечо, пока не встречается с тем взглядом.       — Я его простил, — тихо говорит Хосок, — когда Сокджин хён сказал, что Чимин помог тебя найти в парке. Я его простил, когда думал, что он спас тебе жизнь.       — Я после этих твоих слов понимаю, что тебя не заслуживаю, Хосок-а, — горестно отвечает Юнги.       Он зажмуривается, ему на минуту страшно почему-то, и поддавшись какому-то внезапному порыву, говорит:       — Я, кажется, это пока не заслужил! Но я постараюсь заслужить!       И пытается снять с пальца кольцо Хосока.       — В глаз захотел? — ласково, но твёрдо спрашивает Хосок. — А ну не сметь. Снимешь — прибью. Вот, так-то лучше, — Хосок опускает голову обратно Юнги на грудь.       Юнги обнимает нежно, укачивая его, и думает про то, что они с Хосоком обязательно поговорят про прощение и его цену, точно ли понимает младший, что оно означает. Да и вообще, им о многом придётся поговорить, да практически обо всём, не переговорить и за неделю. Но, судя по всему, время у них теперь найдётся.       — Юнги… — глухо раздаётся с груди продюсера уже через минуту.       — Да, Хосок-а?       — Нас вот-вот выпишут…       — Ну и отлично, нечего тут валяться. Домой пора. Намджинов я выселю, я их пустил, чтобы если ты вернёшься, то сразу было кому меня позвать. Пусть валят к Намджуну в Чхондам, у него там пентхаус простаивает.       — Нас скоро выпишут, и мы потеряем такой шанс! В больнице мы ещё никогда…       — Нет, нет и нет, Хосок-а! Можем, если хочешь, в самолёте, или где ещё неположенном, но тут, и к тому же, сразу после промывания, — на такое я пойти не могу!       — Ну мы только…       — Хосок-а!..       — Ладно, ладно, зануда ты моя ненаглядная. Ну офигенная же идея была!..       Через минуту Хосок вдруг о чём-то вспоминает и снова вскидывает голову, ища взгляд Юнги:       — Намджины! Они что, вместе? А ты говорил, — у них какая-то серьёзная причина, которая им не даёт вместе быть.       — Серьёзнее не бывает.       — Ну что, что за причина?       — То, что они оба — идиоты.       — Ты серьёзно?! Я-то думал, что-то серьёзное!       — Восемь лет вместе не могли быть из-за этого, разве не серьёзная причина?       — Ну и шуточки у тебя!       — Я серьёзно, Хосок-а.       …Они лежат, обнявшись, тихонько переговариваясь и нежно целуясь, счастливые, и не знают, что будет с ними завтра, послезавтра и дальше в будущем. А там ждёт их сеульская осень, шелестящая листвой и поливающая дождями, которую они встретят отважно, завёрнутые по самые глаза в тёплые шарфы: яркий, пёстренький — у Хосока, и строгий чёрный — у Юнги.       А затем на смену осени придёт зима с пронизывающими, ледяными ветрами, и Юнги ужасно простудится, несмотря на шарфы и перчатки, а Хосок будет паниковать, измерять ему температуру каждые пять минут и звонить Сокджину, зовя того на помощь с его знаменитым «супом от всех болезней».       А когда зимние ветра утихнут и сменятся весенней оттепелью, где-то в другом полушарии Хосок потеряет Юнги прямо посреди шумного Манхэттена, занятый навешиванием на послушного шофёра бесконечных пакетов с логотипами дорогих брендов. Хосок будет долго метаться в людском потоке на улице у входа в торговый центр, звоня Юнги и натыкаясь на короткие гудки, а потом облегчённо выдохнет, увидев в толпе знакомую невысокую фигурку в тёмной одежде.       Юнги, держа в одной руке собачью переноску, а в другой какой-то рыжий лохматый клочок, улыбнётся радостно этой своей улыбкой, обнажающей дёсны, от которой у Хосока каждый раз сердце заходится неистово, и скажет:       — Вот!.. Я стоял у входа в зоомагазин, мне отец позвонил, а пока с ним разговаривал — смотрел на витрину, а этот там бесился, играл. Переноска розовая, имя написано «Холли», но это, кажись, пацан. И я подумал: как на тебя прямо похож! Бодрый такой, смешной, только правда, пугливый очень. О, смотри, опять затрясся! Ну точно, один-в-один вылитый ты.       И губы Хосока захотят сложиться от услышанного в обиженный треугольник, но вместо этого сами собой сложатся в улыбку. И домой они поедут уже втроём: Юнги, Хоби и Холли, в одном из длинной вереницы завтрашних дней, иногда радостных, иногда скучных, иногда утомительных, но бесконечно прекрасных в своём разнообразии, на одной из страниц самой прекрасной и увлекательной книги, называющейся человеческой жизнью.       Так живите, влюбляйтесь и мечтайте, и не теряйте свою надежду, хоть она может быть, порою немного бестолковая, но такая нужная… Надейтесь же, стремитесь, ложитесь спать, любуясь закатом, просыпайтесь и встречайте завтрашний день с его рассветом, живите и не бойтесь испытаний, а сделав ошибки — исправляйте их, потому что жизнь — это самый чудесный, самый бесценный подарок, он — только для нас, забесплатно, от души!