Соизмеримость недозволенного

Это похоже на какую-то болезнь. Это совсем ненормально, но я ничего не могу с собой поделать. Не могу остановиться. Это слишком для меня. Я эгоист. Мне слишком больно останавливаться, и только потому я буду делать больно тебе, снова и снова. Ведь это пустяковая боль по сравнению с моей. Звучит эгоистично, конечно. Но ты, и правда, не представляешь, как мне больно. — Привет. — Привет, — равнодушие, натренированное годами. Косо наблюдаю, как ты ногой захлопываешь входную дверь, стягиваешь высокие кеды и проходишь в комнату, лохматя свои отросшие светлые волосы. Снимая свои многочисленные перстни, моешь руки, а заодно и оставленные мною в раковине кружку с тарелкой. Тоже мне, заботинка. Утыкаюсь обратно в свои задачки по алгебре, закусив кончик ручки. — Что, родители дома? — вдруг спрашиваешь ты, повернув ко мне свой раздражающе-безупречный лик. — Мать печатает что-то в нашей комнате. — Мм, — понимающе протягиваешь ты. Конечно. Знаешь, что если бы мы были одни, я бы не сидел здесь, как мышь. — Она в хорошем настроении? — А что? — настораживаюсь я, выгнув бровь, но не отрывая взгляда от тетради. — Хочу отпроситься на ночь к Ромке, — вновь нанизываешь кольца на свои тонкие красивые пальцы. — Да вали, как тебя не отпустить, — с лёгкой издёвкой. Такого-то не отпустишь… ни единого проступка. — Я, всё же, спрошу, — упрямо отвечаешь ты, отправившись в комнату к матери. О, этот лилейный добренький тон с её стороны… наверное, она любит нас обоих одинаково. По крайней мере, она нечасто ставила мне тебя в укор, нечасто ругала меня, редко нас сравнивала. У меня не возникало особенного чувства «обделённости», не было серьёзных поводов считать, что ты — любимчик, а я — так, неудачная вторая попытка родителей. Они никогда не выказывали большей любви к кому-то одному из нас. Но всё же… тебя же явно стоит любить больше. Даже я люблю тебя, чёрт побери. Даже я. Собрав вещи, ты быстро упархиваешь к своему другу Ромке, получив от матери дежурный поцелуй в щёку. — А ты никуда не пойдёшь? — спросила мать уже у меня, закрыв за тобой дверь. — Нет, мне некуда идти, — вздохнул я, всеми силами стараясь сделать вид, что слишком поглощён уроками, чтобы это обсуждать. Не хочу опять этого разговора. — Ну как это некуда? — озабоченно смотрит на меня мать, сложив руки перед собой. — А Дима? — Мам, мы уже полгода не общаемся, — вяло отмахиваюсь я, используя все актёрские данные, дабы сделать вид, что мне плевать на всё это, и я совершенно равнодушен к этой теме. — А почему? — Есть причины. Не хочу про это, — уже прямо говорю я, поскольку иначе мать никогда не отстанет. — Почему бы тебе тогда хотя бы Лёшу не попросить тебя с кем-нибудь познакомить? Пообщались бы все вместе. Вот к Роме бы с ним пошёл… — Мам, навязываться — это неприлично. И я не хочу. Мне и так хорошо. Можно я сделаю алгебру? — чёрт, теперь по мне явно заметно, что меня задело. Ненавижу. — Ладно, занимайся, — со вздохом отвечает мать, взлохматив мои волосы и уйдя в комнату. Мне остаётся лишь стискивать зубы. Иногда мне даже становится интересно — где эта грань, зайдя за которую мне станет на всё наплевать?.. Ночью, когда все уже спят, сижу за компьютером и заканчиваю очередную повесть. Ну как «повесть»… довольно громкое слово для моей писанины. Однако людям нравится. Хоть что-то. Написание очередной сцены высокого рейтинга невольно возбуждает. Прежде, чем написать, я всегда стараюсь детально всё представить, и писать, пока у меня, уж простите за мой французский, стоит. После разрядки писать получается уже не так. Не так откровенно и горячо. А вот во время — самое то. Тяжело, но оно того стоит. И вот, наконец, дописав, с нетерпением отключаю компьютер и валюсь на свою постель. Наконец-то можно… Закрывая глаза, я вновь детально представляю тебя. То, как ты раздеваешь меня, как жадно ласкаешь губами моё тело, как заглатываешь мой член по самые гланды, а когда отстраняешься — смазка со слюной растягиваются между головкой моего члена и твоими губами. Ублюдок… как же я иногда не могу тебя терпеть… за что эта мучительная тяга? Уже кончив, понимаю, что всё испортил. Дурацкие мысли. Из-за них возбуждение как-то спало, и осталась некоторая неприятная неудовлетворённость. И настроения теперь никакого нет. Зло ударяю подушку. Заебал. Даже подрочить мне не даёшь нормально. Сам-то наверняка сейчас веселишься со своим Ромой… и никакого дела до меня. Ты не представляешь, что я испытываю. Да и наплевать тебе. Впрочем, а что тут неправильного? Как ни печально — ничего… Вытершись салфеткой, накрываюсь одеялом с головой и начинаю считать, чтобы быстрее заснуть. Жаль, отцовский виски кончился пару дней назад. Обычно небольшой глоток хорошо помогает мне заснуть, даже несмотря на мысли, от которых хочется выть и лезть на стену. Теперь придётся выкручиваться самостоятельно. * * * Какой же ты порой тошнотворно идеальный. Нет, не идеальный, конечно… но всё равно, такой… слишком. Красивое лицо с острыми угловатыми чертами, волевой подбородок, яркие необычно-бирюзовые глаза, под одним из которых очаровательная маленькая, но заметная родинка, и светлые волосы, едва-едва вьющиеся, да и то заметно лишь из-за того, что ты изрядно их запустил, давно не стриг. Стоишь с друзьями, смеёшься, болтаешь. Тоже мне, душа компании. А я вот стою здесь, в одиночестве. Ненавижу перемены. На них я особенно остро ощущаю, как я одинок. Все ходят компаниями, болтают, смеются. А я стою один у стеночки, и, кажется, все смотрят только на меня и обсуждают моё отшельничество. Хотя, не сам ли я это выбрал? Я сам оттолкнул от себя людей. Потому что в них нет панацеи от моей болезни. В последнее время полезность вещей я расцениваю только так: они полезны, лишь если способны избавить меня хоть ненадолго от моей отравы. Писанина немного облегчает боль. Тот же Дима. Я устал слушать про его девушку и то, как ужасно, что вчера она потребовала у него новый мобильник, а ему вообще хочется себе приставку. Нашёл, блядь, проблему. Я понимаю, конечно, что каждому своё. Всегда есть человек, которому хуже, чем тебе. И я тоже явно не последнее звено этой цепи. Я не самый несчастный. Однако когда испытываешь болезненное влечение к собственному брату, и при этом вынужден слушать, как чья-то девушка раскатала губу, это… слишком. Я не могу. И больше не могу натянуто улыбаться, а на мою постную мину смотреть, конечно, мало кому интересно. Никому, я бы сказал. Почувствовав, что побаливает сердце, лениво плетусь в больничное крыло. Хоть какой-то повод подвигаться, заняться чем-то и перестать чувствовать себя неприкаянным. Медсестра накапала мне валосердина и заботливо отправила на уже начавшийся урок. Мда, теперь от меня воняет, как от какой-нибудь мерзкой бабульки. Это лекарство всегда казалось мне чрезмерно вонючим. Ты вроде его и выпил, а воняет оно так, как будто ты в нём искупался. Иногда у меня немного болит сердце. Уже привычно. Наверное, нервничаю слишком много. У меня и дома заначка с лекарством есть. Не хочу, чтобы кто-то знал, что у меня проблемы. Ведь явно поднимут панику и заставят проходить обследования… не хочу. Может, меня, наконец, милосердно обнимет товарищ кондратий и я всё-таки спокойно сдохну. И перестану мешать всем своей неприкаянностью. Сев за парту, лениво пялюсь в окно, рисуя в своей голове картинки собственной смерти. Я часто делаю это. Почему-то становится легче. А ещё немного легче, когда в рассказах я убиваю своих героев. Когда-то читал, что когда писатель убивает героя в своём произведении, причём его же руками — он продлевает собственную жизнь. То есть, писатель хочет совершить самоубийство, но перекидывает эту напасть на персонажа, за которого живёт, спокойно убивает «себя», а в жизни ему становится легче, потому что на уровне подсознания возникает ощущение, что он уже убил себя, и, собственно, писатель продолжает жить. Почти каждый мой рассказ заканчивается самоубийством. Я, наверно, вечно буду жить. Хотя, зачем я тогда убиваю их столь часто? А если перестану? После школы забредаю к местной реке, подальше от людских глаз. Я не позёр, не нытик, желающий привлечь к себе внимание. Я ненавижу жаловаться и ненавижу, когда меня жалеют. Лишь потому я никому не говорю ничего, даже если бы был уверен в полной анонимности — само осознание того, что я «плачусь», для меня ужасно. Нет уж, спасибо. Буду тихо дохнуть от боли в одиночестве. И это не пафосно. Пафосно — это когда все знают. А о моей боли никто не знает. И я никогда бы не позволил себе даже намекнуть кому-то на то, что мне нужна помощь. Присев на камень, который наполовину мягко погружен в речные волны, устраиваю ноги на ещё одном камне, незатейливо показавшемся над водой, и закуриваю. Даже о том, что я курю, никто не знает. Я это делаю нечасто, активно пользую жвачку и свежий воздух, потому от меня никогда не несёт за версту табаком. Даже от глаз простых прохожих я скрываюсь где-нибудь, вроде этого места. Всем, конечно, наплевать на курящих подростков, давно уже. Даже в законе нашей страны не запрещено курить в моём возрасте. Покупать сигареты — да, а вот курить — никем не запрещено. Потому даже если бы кому-то не нравилось, что я дымлю, мне бы ничего не было. Но дело вовсе не в этом. Я просто не люблю, когда кто-то на меня смотрит. Я знаю, это не самая хорошая привычка, гордиться здесь совершенно нечем. Я просто так расслабляюсь. Сижу у воды, задумчиво глядя вдаль, в лес на том берегу. Деревья в этом году немного обгорели от пожара, отчего лес приобрёл особенную, интересную красоту. Пепел падает с кончика сигареты в воду, и в этой тишине даже слышно шипение, с которым пепел соприкасается с водной гладью. Хорошо… Закатное солнце освещает почерневшие деревья, делает облака слегка розоватыми, и преображает всё вокруг. Где-то щебечут птицы, солнце немного припекает спину. В такие моменты я почти счастлив. Почти. Если бы не одно «но»… Выкурив несколько сигарет, набиваю рот жвачкой и сосредоточенно «проветриваюсь». Родители бы вряд ли стали возникать из-за того, что я курю. То есть, стали бы, конечно, но они курят сами, и мне бы ничего не стоило обвинить во всём их, обвинить их в плохом влиянии. Что они мне противопоставят? Ничего. Они родители. Они должны быть примером для меня. Но я, опять же, просто не хочу лишних разборок. Просто… не пойти ли всем в жопу? Дом. Милый дом. И ты, сидящий над книжкой. Читаешь, хороший ты наш. А я вот не читаю. Я не считаю, что читать плохо. Но я неусидчив, и мне сложно сидеть над книгой. Разве что это лёгкое чтиво вроде детских ужастиков. На нечто более серьёзное меня не хватает, уж простите. Я пытался, но… либо не завершал начатое, либо книга вгоняла меня в депрессию. Уж слишком я восприимчивый. Именно литература, почему-то, всегда производила на меня слишком сильное впечатление. Вот так встретишь какую-то мысль, которая зацепит — и крыша едет не спеша… не хочу. Лучше посмотрю тупую комедию и, быть может, стану хоть чуточку счастливее. Ну, или тупее. Без разницы. — Свалил, — выбиваю книгу из рук братца, дабы согнать его с софы, стоящей как раз перед телевизором. Он как всегда немного вздрагивает, но после равнодушно поднимает книгу и уходит на кресло. А когда я включаю телевизор, поняв, что почитать тут уже не получится — закрывается в комнате. Как же бесит меня. Нет бы ответить, наорать на меня, ударить как следует по роже. Кто из нас старше вообще? Разве не он, по канону, должен меня задирать и считать себя главнее? Но он всегда такой спокойный. Он никогда не реагирует ни на мои оскорбления, ни на едкие комментарии, ни на откровенные провокации. Даже если ударишь его, он лишь чисто по-христиански подставит вторую щёку, хотя и никогда не отличался особой религиозностью. Даже тут он грёбаный святой. Один я сволочь. Он даже крестик носит. А у меня аллергия на металл, на серебро в том числе. Видимо, для бога я слишком грязен. Но удивительно ли это? Не думаю. * * * Когда я один дома, я совсем перестаю держать себя в руках. Паника от моего положения захватывает меня с головой, не действуют никакие разумные доводы. В груди все сдавливает, как тисками, раскалывается голова, учащается дыхание, и мне страшно от собственных мыслей. Я боюсь, что действительно могу не выдержать, и в то же время мои же мысли работают в совершенно обратном направлении. А не выжрать ли целиком эту грёбаную бутылочку валосердина? Лягу спать и не проснусь. Сколько раз я представлял это. Нужно ведь только решиться. Вот возьму и решусь сейчас. Раз — и всё. Одним глотком. А потом жалей, не жалей — смысла нет. И больше не будет никакой боли. Всё будет хорошо. Только замечательный ты. А я лишний элемент. Я только дестабилизирую работу этого прекрасного механизма под названием «жизнь местного социума». Я та самая деталь, которая не выполняет никаких функций, и лишь порой из-за меня что-то ломается. Но никто не думает избавиться от меня, ведь мы люди, и это типа неправильно. Тогда я сам должен. Решиться. Как-нибудь. Как? Мне страшно оттого, что я нарезаю круги по квартире, рассматривая самый большой нож из кухонного набора. Лезвие такое острое, что если слегка надавить на него — уже ощущается, как после с трудом отлепляется от лезвия кожа. Крови ещё нет, но надрез уже чувствуется. Отец недавно наточил. Примеряю лезвие к вене. Представляю и репетирую надрез. По внутренней стороне, от запястья до локтя. Глубже. Рывком вонзить поглубже и резко прочертить вверх, пока не дёрнуло от боли. И всё. Доля секунды — и уже не отступиться назад. Хотя… резать вены слишком ненадёжно. Какой-то позёрский способ. Слишком много шансов, что тебя спасут. Режут вены показушные девочки. А я мужик, вроде как. Мне нужен такой способ, чтобы наверняка. Я не посмею позёрствовать. Я действительно хочу прекратить это. Хотя боли и крови почему-то хотелось. Но нет. Прочь. А может, вспороть себе брюхо? Примеряю остриё лезвия к голому животу, инстинктивно его втягивая, когда руки в каком-то трансе давят лезвием на натянутую кожу, словно уже вот-вот будет тот самый «рывок»… впрочем… слишком долго буду умирать. Могу и передумать в процессе. А оно мне надо? Чикнуть по горлу? Вряд ли. Где-то читал, что это невозможно. Мне будет слишком больно, и я не смогу нормально перерезать его. Я остановлюсь на полпути и, опять же, не причиню себе серьёзного вреда. Поезд? О, идеально. Просто лечь, и вот там уж точно без обратного шанса. О каком обратном шансе речь, когда голова в одной стороне, а ноги - в другой? Уже не сошьёшь. А если машинист успеет затормозить? Впрочем, если выпрыгнуть резко… тормозной путь поезда длинный. Хотя… ведь потом у машиниста будет очень много проблем. Да и вдруг в поезде будут ехать дети, впечатлительные люди? И я всем причиню море проблем… а я не хочу никому проблем и травм, я просто хочу тихо исчезнуть. Никому не доставляя проблем и боли. Идеально, если бы никто этого не заметил. Я был бы рад. Правда. Повеситься — опять же, слишком долго болтаться, да и много заморочек. Так сразу и не придумаешь, куда верёвку примотать, чтобы она мою тушку выдержала. И узлы я не умею вязать. Да уж, самоубийца-неудачник, это про меня. Даже сдохнуть не смогу нормально. Дурацкие мысли. От них чувствую себя тупым показушником. Нажраться успокоительного, да и всё. Минимум проблем, максимум эффекта. Самый нормальный вариант. Так и сделаю. В лучших традициях жанра: нажрусь и запью всё вискарём. Да ладно, можно мне хоть напоследок почувствовать себя пафосным уёбком? Но не сейчас… и не здесь, куда в любой момент может вернуться кто-то из родных. Даже если я точно буду знать, что они ушли на работу/в магазин/в школу — по законам жанра они обязательно вернутся в самый неподходящий момент. А оно мне надо? Вот шуму-то будет, если меня откачают… психушка и все эти заботливо-обеспокоенные взгляды, и скептические врачи, видящие лишь очередного подростка, который беспонтово нажрался таблеток из-за какой-то фигни типа бросившей его девочки. Нет, спасибо, идите нафиг. А если я расскажу реальную причину — меня в психушке закроют уже до конца жизни. Кстати, я никогда не слышал, что в психиатрии делают с теми, кто подвержен влечению к родственнику… а делают ли что-то вообще? Впрочем, проверять не хочу. Так, всё. Прочь все мысли и опасные предметы из-под рук. Вдох-выдох. Надо выйти на улицу и немного расслабиться. Подышать. Сами сборы меня уже понемногу отвлекают — душ, одевание. Я даже знаю, куда пойду. Пустили бы ещё. Нахожу в вызовах имя «Кирилл» и прикладываю трубку к уху. — Да? — Кир, у меня яйца болят, — без всякого «привет» выдыхаю я. На том конце слышен смешок, я даже детально представляю, как его обладатель улыбается. — Приходи через полчасика. — Окей, буду, — сбрасываю звонок. За что я люблю парней, так это за то, что не надо никаких заходов издалека вроде «привет, как дела, давай сходим куда-нибудь». И ведь вроде оба понимают, и парень и девушка, чем это всё закончится, но надо играть в эти глупые игры, тратить деньги… хотя, может, кому-то это нравится? Может, в этом есть что-то, просто мне не понять. Но мне хорошо и так. Просто позвонил, сказал, что хочешь трахаться — и вуаля, тебя уже пригласили возлечь на тахту. В назначенное время прихожу по нужному адресу. Кирилл встречает меня в свободных джинсах и расстёгнутой шёлковой рубашке. Всё-таки, есть в нём нечто странно-сексуальное. К нему влечёт, как к изящной восточной танцовщице, просто на каком-то инстинктивном уровне. У него прекрасное гибкое тело, немного смуглая кожа, а на лице всегда выражение сытого блаженства: серые глаза смотрят с лёгким прищуром, губы расползлись в ленивой улыбке, над ними глаз невольно привлекала родинка. А чёрные волосы всегда немного вздыблены лаком. Утягивая меня в квартиру, Кирилл приникает к моим губам, попутно закрывая дверь за моей спиной. Чёрт, у меня даже от этого вставать начинает, докатился. В комнате чувствуется лёгкий запах каких-то благовоний. Может, у меня из-за афродизиака такая реакция? Забравшись под рубашку, обхватываю руками горячее тело Кира, поглаживая его спину. Он немного наклоняется, ибо выше меня на голову, и расстёгивает молнию моей кофты. — Сегодня хочу снизу… — шепчу в его губы, разорвав поцелуй. — Снизу? Необычный для тебя выбор, — улыбается парень, увлекая меня уже в комнату. Хоть Кирилл и старше меня на девять лет, ему двадцать пять, со мной он в основном пассив. Не люблю быть снизу. Но иногда отчего-то хочется. — А ты приготовился? — Да. После кивка меня тут же поворачивают, наклонив и заставив опереться руками на постель. Кирилл быстро стаскивает с меня штаны и без всякого предупреждения вставляет в меня один палец. Я тут же недовольно мычу, дёрнувшись и сжав мышцы. — Зачем так бесцеремонно-то… — недовольно ворчу я, тихо матерясь, и чувствуя, как он втискивает уже второй палец. — А ты не так со мной всегда делаешь? — мстительно улыбается парень, двигая пальцами во мне уже с добавлением смазки, а не только слюны. Закусив губу, дышу глубже, стараясь расслабиться, чтобы было не так больно. — Сравнил, блядь, ты же не тугой… — А всё равно, чтоб тебе жизнь мёдом не казалась, — слышу, как парень стремительно стягивает с себя штаны, раскатывает по своему члену резинку и ощущаю, как головка касается моей задницы. — Кир, ты мало растянул! — возмущённо говорю я, пытаясь отстраниться, однако парень придерживает меня за бёдра и всё же упрямо входит. Вскрикиваю, выгнувшись с громким матом и зажмурившись. — Убью тебя, ублюдок… — сдавленно обещаю я, когда его пах уже прижимается к моим ягодицам. — Как же больно, блядь… — выдыхаю со сдавленным хрипом, шире расставив ноги и расслабив мышцы. Внутри всё жутко пульсирует, и не соскочить теперь. Опираюсь на локти, утыкаясь макушкой в постель, и болезненно стону, ощущая, как Кирилл начинает медленно и осторожно покачивать бёдрами. Хоть немного, гад, сжалился… Лишь спустя время начинаю получать хоть какое-то удовольствие от процесса. Стоны преобразуются из болезненных в какие-то приторно-сладкие, и я сам начинаю подмахивать Кириллу, немного сжимая его в себе и кусая губы. Кирилл кончает, войдя в меня до упора и замерев. Я же недовольно виляю задом, застонав и как бы намекая, что я, вообще-то, ещё не кончил. — Погоди ты… — Кир не щадя шлёпает меня по заднице, вытаскивая из меня свой член и стягивая презерватив. — Нетерпеливый какой. — Кирилл, я кончить хочу… — жалобно прошу я, пока парень укладывает меня на постель и переворачивает на спину. — Я тоже, — всё так же мстительно улыбается Кир, сжимая и перекатывая в руке мои яйца. Не в силах сдерживаться, кончаю ему на лицо, едва кончик его языка касается моей возбуждённо раскрытой уретры. Парень невозмутимо облизывается, утирая мою сперму с лица. — Слабенький ты. — Иди ты, — фыркаю я, откинув голову, закрыв глаза и глубоко дыша. Одного раза нам всё равно всегда мало… Когда мы уже выдохлись от наших утех, я лёг, повернувшись к стене, а Кир обнял меня со спины и уткнулся в мой затылок. — Спать собираешься? — Мгм… — невнятно послышалось со спины. — Вот так сразу? — А с тобой, как с девочкой, поговорить нужно? — оскалился парень, поцеловав меня в плечо. — Ты, между прочим, когда актив, тоже сразу отрубаешься, если забыл. Я ж тут, между прочим, работал, а не брёвнышком лежал. — Пошёл ты… — уже всерьёз обиженно отозвался я, пихнув Кира локтем в живот. — Да шучу я, — несколько раз поцеловав меня в спину, Кирилл куснул меня за ухо и крепче прижал к себе. — Был бы ты бревном — я бы с тобой не спал. Не обижаешься? Мотаю головой в ответ. — Вот и умница, — после этих слов Кирилл устроился поудобнее и быстро заснул. У меня же сон не шёл. Я осторожно выбрался из-под его руки, оделся и устроился на кухонном диванчике, заварив себе чай. Ладно, хоть от спермотоксикоза не буду мучиться теперь какое-то время. Уже совсем скоро Кирилл проснулся, пришёл ко мне на кухню и задумчиво посмотрел на мой недопитый чай. — Ну и чего ты, как неродной? — парень открыл холодильник и стал выставлять передо мной тарелку с бутербродами. Однако едва я потянулся к ним рукой, как Кир вдруг убрал её подальше: — Хотя… давай в кафе? Эти бутеры выглядят уже несолидно. — Ну, хоть спасибо, что предупредил… Кирилл в ответ заулыбался, стряхнув бутерброды в мусорку и кинув тарелку в раковину. — Пошли? Не куксись только, просто есть хочу. — А готовить не хочу, да? — Угадал, — парень быстро накинул на себя джинсы с футболкой и натянул старые фирменные кроссовки. — Я угощаю. — Иди ты, — обиженно фыркнул я. — Да ладно, это же я вас зову, — махнул рукой Кир, пока я обувался. — Кого — вас? — не понял я. — Тебя и твоё гипертрофированное мужское эго. Пошли уже! — Ай! — парень за ухо вытянул меня из квартиры, закрыл дверь, и мы отправились в кафе неподалеку. Перекусив, мы на дружеской ноте распрощались, и мне всё-таки пришлось позволить ему за меня заплатить, ибо денег у меня с собой было строго на моё мероприятие. Пойду как раз и займусь им… * * * — Что. Ты. Сделал. С головой? — шокировано чеканит мать, во все глаза меня разглядывая. — Да у него, по-моему, изначально с ней было что-то не в порядке, раз он такое с ней сделал, — фыркнул ты, но мать раздражённо на тебя шикнула. А я мялся в коридоре, флегматично разглядывая пол и прикидывая, какие фигуры можно сложить из узоров линолеума. — Быстро иди в ванную и смой это. Будешь мыть голову, пока не смоется! — повышает голос мать. — Она не смоется, это стойкая краска на выбеленные волосы. Не удержавшись, мать даёт мне пощёчину. Даже страшно немного, такой раздражённой я её ещё не видел. Она никогда нас не била. — Ты что, думаешь, что можешь делать с собой, что вздумается?! Пока ты живёшь в этом доме, и пока тебе нет восемнадцати, только я решаю, что тебе можно с собой сделать, а чего нельзя! Ошибаешься, мамочка. Моя жизнь принадлежит мне. И если я себя грохну — ты меня уже не накажешь. — Ну, можешь отпилить мне голову и её домой не пускать, — вяло парирую я. — Всё, видеть тебя не желаю, брысь в свою комнату, — дёргано отмахивается от меня мать, отвернувшись и страдальчески приложив руку к голове. Ну да, ну да, я ужасный сын и всё такое. Разувшись, покорно прохожу в комнату, провожаемый твоим взглядом. Уже в комнате подхожу к зеркалу и заглядываю себе в лицо. Всё так же, разве что волосы синие. В салоне покрасили на славу: цвет не вырвиглазный, и не такой, словно меня случайно краской мазнули, пока стену красили. Приятный глубокий синий цвет. И что ей не нравится? Подумаешь… они быстро отрастут. — И зачем ты с собой это сделал? — материализуешься за моей спиной, заходя в комнату. — Мать расстроил… — Дети — такая штука. Гарантий нет. Они почти всегда поступают не так, как от них ждут. Думать надо было прежде, чем меня рожать, раз такая чувствительная к обычной покраске волос. Ты лишь вздыхаешь, подойдя ко мне сзади и глянув мне в глаза через отражение. — А что это за парень был? — вдруг спрашиваешь ты, заставив меня внутренне вздрогнуть. — Какой ещё парень? — нахмурился я. — Нет, это я тебя спрашиваю, какой парень. С кем ты в кафе сидел? — Не твоё дело. С каких это пор тебя интересуют мои знакомые? — С тех пор, как они взрослые парни и на прощание тебя в щёчку целуют. Как удар под дых. Он ещё и это разглядел? Однако внешне я не выказываю никаких эмоций. — Не твоё дело, — повторяюсь я. — С кем хочу, с тем и сплю. — То есть, ты с ним ещё и спишь? Прикусываю себе язык. Блядь. Дурацкие нервы. Вот же ляпнул. — Отвали, я сказал. Это не твоё дело, — отхожу от зеркала и сажусь за стол, утыкаясь в ноутбук, дабы показать, что беседа окончена. — Что значит не моё? Ему явно больше двадцати. За каким хреном, Стас? Тебе девочки не дают? Если всё так плохо — меня бы попросил познакомить, ну, в конце-то концов, а? Зачем подставлять зад взрослому мужику? — Во-первых, я голубой. Мне твои девочки никуда не упёрлись. Во-вторых, с чего это ты вообще взял, что он меня трахает, а не я его? И вообще, я уже сказал тебе отвалить от меня, хочу с ним спать и буду. — Вы хоть встречаетесь? — спросил, помолчав, ты. — Нет, просто трахаемся, — всё так же равнодушно ответил я. — Стас… — Что? Мне тоже нужна разрядка, когда прижимает, и про предохранение я слышал. В чём твоя проблема? — уже раздражаюсь я. — Не ори так, мать услышит. Не хватало ещё ей узнать, что у тебя не только волосы голубые. — Они, блядь, синие! — резко встаю из-за стола, скидывая с края стопку книг, которая с грохотом валится на пол. — Ну, бей уже, и покончим с этим, — притихшим голосом говоришь ты, опустив глаза. — Разбежался! Что, в старшего братика вздумал поиграть?! Чего это вдруг?! — пихаю тебя в грудь, оттолкнув от двери, и ухожу из квартиры под окрики матери. Да-да, я наказан. Но мне плевать. Откровенно. Вечереет. А мне некуда пойти. Друзей у меня нет. Напрашиваться к Кириллу не хочу. Домой не вернусь ни за что. Куртку надо было взять. Дебил. Холодно же по вечерам… Кутаюсь в свою кофту, натянув на голову капюшон и поджав колени к груди. Так было теплее. Когда мимо меня проходили пьяные компании, я невольно сжимался. Хотя и знаю, что со мной-то явно не может произойти ничего, а всё-таки на уровне подсознания потряхивает. А где-то совсем глубоко я даже надеюсь, что обо мне кто-то беспокоится и кто-то найдёт меня. Ага, разбежался. Брату явно лишь удовольствием будет, если мне здесь кто-нибудь по горлышку чиркнет, матери тем более. А отец так вообще праздник закатит, тем более, если узнает, что я голубой. Неудачник. Дрожащими руками достаю из кармана сигареты и закуриваю. Благо, забыл их вынуть, ведь не успел прийти, уже со всеми переругался и двинулся обратно. Сейчас такое состояние, что уже вдруг стало наплевать на прохожих. Пусть любуются, сколько вздумается. Вот только через два часа нужно куда-то уходить, комендантский час, не хотелось бы мне провести ночь в обезьяннике, а потом попасть обратно в лапы любящей семьи. Чёрт, да как же холодно! Ещё и дождь пошёл. Вообще песня. В питейные заведения меня не пустят… в такие моменты я даже немного жалею о своём отшельничестве. Да что там, пиздец как жалею! Вот именно на данный момент. Сейчас бы кого-нибудь, кого можно попользовать, на разок. А потом сделать вид, что мы и не знакомы. Идеально бы. О, ну хоть дождь перестал. Стоп… он только надо мной перестал. Поднимаю глаза и вижу тебя, держащего надо мной зонт. Нахмурившись, ты выдёргиваешь из моих губ сигарету, отбросив, и устало выдыхаешь: — Домой пошли. — Нет, — твёрдо отвечаю я. — Стас, мама волнуется. Не ради меня, так хотя бы ради неё. — Мне плевать. Веришь? — отворачиваюсь, уткнувшись обратно в колени. — Да уж верю, — вздыхаешь, перемявшись с ноги на ногу. — Не знал, что ты куришь. — Ты многого обо мне не знаешь. Не понял ещё? — враждебно отвечаю я. Вот так за один день узнал обо мне уже две вещи, которые я никому не хотел рассказывать. Достал. — Ты сам виноват. — Виноват? — слово меня задело. Я развернулся, спустив ноги на землю, и посмотрел на тебя в упор. — Во-первых, что за «виноват»? Мне что, нужно было с порога заявить «я трахаю парней и курю» или что? И вообще, я что, сказал, что это плохо? Я вообще не хотел, чтобы ты это знал. Это не твоё дело. Твои глаза глянули куда-то в сторону. Через несколько секунд ты резко перевёл разговор: — Пошли уже отсюда. Холодно. — Я сказал тебе валить ещё десять минут назад, — пожимаю плечами. — Я не уйду без тебя. — Ну тогда стой здесь, только не у меня над душой, хорошо? — раздражённо скрещиваю руки на груди, вновь забравшись на скамейку с ногами и поджав колени к груди. — Замёрзнешь и промокнешь. — Не твоё дело. — Мои дела, касающиеся тебя, вообще в природе существуют? — засовываешь озябшую руку в карман, сжав её в кулак. — Нет. А что, ещё не дошло? — Стас… ты всё время отвечаешь мне «на отвяжись», односложными фразами, любимые среди которых — «не твоё дело» и «а что, ещё не дошло?». — И? — Почему? — в твоём голосе уже послышалось какое-то отчаяние. — За что? Что я сделал не так? Я не любимчик в семье, не везунчик, не красавчик, ты был бы не менее популярен, чем я, если бы сам от себя людей не отпихивал, учусь я не лучше, тебе слова плохого ни разу не сказал! За что ты так со мной? — твой голос был всё выше и возмущённее. Я даже повернул голову, чтобы тебя рассмотреть. Не знал, что это тебя так задевает… если честно, я всегда думал, что тебе всё равно. По твоей реакции. А тебе всё это время было вовсе не плевать? Впрочем, мне плевать, что тебе не плевать. — Не твоё дело. — Ну вот, опять! Да ты издеваешься, что ли?! Имею я право знать, за что ты меня ненавидишь?! — уже кричал ты, подавшись вперёд и невольно убрав зонт, из-за чего я благополучно продолжил мокнуть. — Нет, не имеешь. — Имею! — ты вдруг толкнул меня в плечо, заставив развернуться к тебе лицом, и вжал меня в спинку скамьи, наклонившись к моему лицу и заглянув горящими огнём глазами в мои, обжигающие холодом. Я лишь показательно вздыхаю. — Ты правда считаешь, что поздно вечером, в парке, в дождь и на холоде — самое лучшее время и место для этого разговора? — всё так же устало и невозмутимо отвечаю я. — У тебя никогда не время и не место! Дома ты только и делаешь, что посылаешь меня, и это ещё в лучшем случае! — А что, по-твоему, мешает мне послать тебя и сейчас? — флегматично смотрю в твои большие бирюзовые глаза, и мне кажется, словно они вдруг трескаются от боли. — Пожалуйста, Стас… — уже упавшим голосом просил ты, заглядывая в мои глаза с такой щемящей мольбой, что меня внутри всего перекорёжило. Не в силах больше это выносить, я отвернулся, щекой ощущая твоё тяжёлое дыхание. Не могу я тебе рассказать, придурошный. Почему бы тебе просто в покое меня не оставить?! И так тошно, чёрт тебя подери, мне только разборок твоих не хватало! Зачем ты это сделал? Сейчас я уже никак не смогу сказать своё обычное «не твоё дело» или послать тебя, как привык… что прикажешь мне делать? Что?! — Почему ты молчишь? Просто скажи, что я сделал не так. Я исправлюсь, — ты вдруг схватил меня за руку, отчего сердце резко подскочило к горлу и усиленно там забилось раненой пичужкой. Мои руки были ледяными, а твои отчего-то безумно горячими. — Стас, я сделаю всё, чтобы как-то поправить наши отношения. Но я смогу сделать хоть что-то, только если ты мне скажешь, что я делаю не так. Замявшись на мгновение, нервно вырываю руку и отпихиваю тебя с отчаянным «отстань!». Выронив зонт, стискиваешь меня в объятьях, так, что трудно дышать. Вжимаешь лицом в свой дурацкий шерстяной шарф, который жутко колется. Брыкаюсь из последних сил, стараясь хоть как-то выскользнуть, но не выходит. То ли потому, что действительно крепко держишь, то ли потому, что не хочу… тяжело дышу, зажмурившись. Как же тепло… и пахнет от тебя так приятно. — Ты хоть представляешь, как это со стороны выглядит? — использую я последние лазейки. — А мне плевать. Я не отпущу, пока не расскажешь мне всё. Держи себя в руках… только держи себя в руках. Вдох-выдох. — Лёш… — наконец, начинаю я. — М? — Давай договоримся… — Давай. О чём? — когда ты говоришь, твой подбородок периодически надавливает мне на макушку. Я как будто становлюсь всё меньше и меньше. — Я… мы объявим перемирие… но я ничего тебе не скажу, — с трудом, явно подрагивающим голосом предложил я. Прошу, не спрашивай «почему», не выведывай ничего, просто скажи «да»… — Хорошо, — ты отстранился, отчего стало безумно холодно, и я весь покрылся мурашками. Благословляю твоё нелюбопытство! — Точно всё в порядке теперь? — Точно. — Ах, да, — опомнившись, вдруг снимаешь куртку, под которой оказывается вторая, точно такая же. Мать купила «две по цене одной» на рынке, две одинаковых. Протягиваешь мне верхнюю куртку. Ошалело беру её, натягивая на себя. — А сразу ты не мог этого сделать? Я вообще-то промёрз до костей. — Да с тобой собственное имя забудешь, — невесело усмехнулся ты, подняв зонт. — Пойдём домой? — Пойдём, — тяжело вздыхаю, поднимаясь со скамейки и шагая с тобой рядом, чтобы хоть не совсем промокнуть. — Я так рад, что мы всё уладили… — вдруг прерываешь ты молчание, улыбаясь. — Прямо камень с души. Везёт тебе. А вот мой камень стал тяжелее раз в пять. — Что мешало нам сделать это раньше? Пожимаю в ответ плечами. Увидев на твоём лице беспокойство, вызванное, видимо, моим молчанием и отчуждением, решаю хоть что-то сказать в ответ: — Главное, что теперь всё хорошо. Важно то, что сейчас. А кто старое помянет… — Тому глаз вон, — закончил ты за меня, вновь заулыбавшись. Так-то лучше. Когда заходим домой, нас встречает обеспокоенная мать, охнув. — Стас, больше никогда не убегай так. Слышишь? — мать порывисто меня обнимает, прижав ненадолго и тут же отстранившись. Замявшись на секунду, она протягивает руку к моей голове. — Ну… Дай ещё раз на тебя гляну… — мама стягивает с меня капюшон, обнажив мою синюю поросль. — Ой… — тут же натягивает мой капюшон обратно. — Ладно… привыкну, что с тобой сделаешь, — погладив меня по капюшону, подгоняет нас с тобой в дом и поит горячим чаем. — Что-то изменилось? — вдруг спрашивает она уже за столом. — Да ничего, — тихо отвечаю я, пожав плечами и уткнувшись в свою кружку. — Ну, я же вижу, — немного коварно убеждает меня мать, улыбаясь и немного сощурив глаза, очень похожие на твои. Только цветом, правда. Но они были тусклые, а твои почти светились. — Что видишь? — нехотя спрашиваю, скосив на неё глаза. — Просто мы со Стасом обсудили наши разногласия и объявили перемирие, — тепло улыбался ты. — Правда? — обрадовано воскликнула мать, глянув в мою сторону и ожидая, видимо, от меня подтверждения. — Мгм, — кивнул я, проглатывая остатки чая и разглядывая мелкие чаинки, плавающие на самом дне. — Как здорово! — радости её не было предела. Она вдруг вскочила со стула, открыла холодильник и достала оттуда половину торта. — Это откуда? — удивился ты, во все глаза глядя на сладость. — Со дня рождения сотрудницы на работе осталось, я и прихватила для вас. Думала на завтра оставить, но тут такой повод! — И правда, — ты с энтузиазмом распаковал торт и принялся нарезать его. В общем, вечер так и прошёл за тортом, радостями и моими вялыми кивками. Чтобы меньше говорить, я старался больше есть и пить. В общем, к концу этого «праздничного обеда» я был уже полон. Вечер перемирия закончился как раз тогда, когда я стал серьёзно опасаться, что ещё глоток — и ремонт в кухне придётся делать на полгода раньше запланированного. Ну, обои менять как минимум. Когда мы уже ложились спать, я по привычке просто отвернулся к стенке, но вдруг услышал за спиной: — Спокойной ночи, Стас. — Спокойной ночи, — дрогнувшим от неожиданности голосом ответил я. В комнате уже слышалось твоё тихое сопение, а у меня заснуть никак не получалось. Повернувшись, я стал рассматривать, как твой силуэт вздымается от дыхания. Что ты наделал сегодня? Раньше было проще… за той стеной, что я построил между нами, я мог спокойно страдать в одиночестве. А сейчас? Ты взял и разрушил её, вероломно, как только мог. И теперь я не могу взять свои слова обратно, не могу повести себя так, словно не было ничего. Не могу. Ты сломал меня. Сделал всё, чтобы ещё больше усложнить мою и без того непростую жизнь. Не верю, что это произошло. Не верю, что теперь ты подошёл так близко, и тебя не отпихнуть, как раньше. Зачем ты это сделал, придурок?.. Почувствовав, как на глаза наворачиваются слёзы, зажмуриваюсь и прячусь под одеялом. Ещё чего вздумал. Реветь…