Удары судьбы

Поздний вечер. У западных врат санджака. Осень уже дышала сквозь виноградные поля и садовые рощи, что окружали Манису. Пыльная дорога к городским воротам, ведущим к санджаку, была ещё влажной от прошедшего дождя. На горизонте показалась процессия из восьми всадников, сопровождаемых двумя закрытыми повозками. Над головами слуг развевались стяги со знаком Падишаха. Едва караван приблизился к караульной башне, как часовые бросились отворять ворота, едва не падая ниц. Ехали Великий визирь Ибрагим-паша и Хатидже-султан. Путь из столицы занял восемь дней, и всё это время Хатидже молчала почти без перерыва. Она выезжала из дворца с сердцем, полным тревог: о брате, о политических бурях, о слухах в гареме. А Ибрагим... Ибрагим ехал молча, погружённый в думы — мысли о своём падении и своей любви, казалось, боролись в нём до боли. Слухи о жестокостях Мустафы, донесения о смерти Махмуда, казнь, что потрясла даже дворцовых стражей… всё это было тревожным фоном их приезда. Когда они въехали в город, улицы были пусты, только фонари освещали мостовую. Их встретили на нижнем дворе дворца. Орхан и Бейхан поклонились тетушке, в глазах мальчика светилось непонимание — что происходит с братом? Почему в Манисе с каждым днём становится страшнее? Приезд визиря и султанши вызвал немалый трепет в кругу придворных: обострилось чувство приближающейся перемены. Покои Хатидже-султан. Поздний вечер. Вечернее небо над Манисой затянуло свинцовыми тучами. Серебряные лампы мерцали на стенах покоев Хатидже-султан, отбрасывая мягкие отсветы на тяжёлые портьеры. В этом молчаливом полумраке, словно призрак, скользнула фигура Фирузе. Её позвали без лишнего шума, через старую наложницу из свиты Хатидже. Вести о смерти сына ещё свежей болью горели в её глазах, но лицо оставалось собранным — на губах застыла тень молчаливой скорби. Хатидже, стоявшая у окна, не обернулась сразу. — Ты пришла, — её голос был низким, сдержанным. Фирузе медленно поклонилась, её шаги были почти беззвучны. — Вы звали меня, госпожа. — Сулейман всё ещё не очнулся, но дворец уже гудит, как улей. Мустафа в глазах всех — наследник. Но… — она повернулась, глядя прямо в лицо Фирузе. — …если бы ты знала, какие разговоры я слышала в палатах пашей… Фирузе вскинула взгляд. — Вы о чём, султанша? — О Мураде. Визири шепчутся — его имя стало звучать чаще. Особенно после смерти твоего сына… — она сделала паузу. — …возможно, его казнь открыла им глаза на Мустафу. Фирузе слегка вздрогнула. Имя Махмуда будто резало по памяти. — Мурад — сын Хюррем. Вы хотите поддержать его? — Я пока наблюдаю, — тихо ответила Хатидже. — Но ты должна понять… Мустафа уже перешёл черту. Даже его мать… Покои Мустафы. Ночь. Свеча дрожала в сквозняке. Мустафа стоял, уставившись в пустоту. Его лицо было искажено злобой. Вечером он получил письмо: из Константинополя прибыли вести — несколько визирей на тайном собрании обсуждали имя шехзаде Мурада как нового кандидата на престол. Не Селим, не Баязид — а Мурад. Мурад, о котором он всегда думал как о мальчике из гарема Хюррем. Но хуже всего было другое: сегодня его мать, Махидевран-султан, впервые не поддержала его на совете. — Ты теряешь себя, Мустафа… — прозвучало в её голосе, полном горечи. — Я похоронила твою возлюбленную, я прощала твою жестокость. Но сына Фирузе… теперь ты сам загоняешь себя в пропасть. Мустафа ударил кулаком по столу. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Караульный двор. Утро. На следующее утро, когда ещё не расцвели цветы во дворе, в казармах янычар произошло то, чего боялись все. Старые ветераны, те, что ещё помнили прежнюю справедливость Сулеймана, собирались группами. Говорили шёпотом, но с огнём в глазах. Слухи об убийстве Махмуда и избиении наложницы, которую почитали за будущую мать наследника, дошли до самых низов. — Он теряет разум, — говорил янычар-баши. — Он стал опасен для империи, — вторил ему другой. И в тот же день к Хюррем прибыл гонец. Покои Хюррем-султан. Полдень. — Валиде, — Давлет-паша, высокий и статный, склонился перед ней, — янычары начинают волноваться. Мустафа теряет поддержку. Его мать отстранилась, визири всё чаще говорят о шехзаде Мураде. Пора действовать. Хюррем подняла голову, её глаза были полны решимости. Шах-султан молча сидела рядом, сжатые пальцы выдавали напряжение. — Он убил сына Фирузе. Он унизил Рабию. Он знал, что султан болен, и всё равно развязал резню. — Мы должны действовать сейчас, — шепнула Шах. — Пока всё ещё можно повернуть… — Готовьте всё, — твёрдо сказала Хюррем. — Мустафа должен быть остановлен. Покои Ибрагима. Поздний вечер. А в это время в покои Великого визиря вошла Хатидже. Без сопровождения. Без предупреждения. Она захлопнула дверь за собой и встала прямо. — Я знаю, что ты сделал. — Хатидже… — Ты спал с другой женщиной, когда я страдала из-за болезни брата! — голос дрожал от ярости. — Ты, Великий визирь, ты, отец моего ребёнка, ты предал меня. Но знай: я больше не та, что прощала. Ибрагим молчал. Слов больше не было. Только холод и разрушенные остатки любви. Топкапы. Покои повелителя. Раннее утро. Комната была залита приглушённым светом — рассвет только вступал в свои права. За тонкой занавесью, отделявшей покои Сулеймана, тихо скрипнул пол. Хюррем, одетая в простое светлое платье, встала со своего места у изголовья, не веря собственным глазам: пальцы повелителя дрогнули. Сулейман, Падишах— владыка мира, любимец Аллаха, тот, кого уже начинали оплакивать, — приоткрыл глаза. — Мои повелитель… — прошептала Хюррем, упав на колени. — Алхамдулиллях… ты с нами… Он не мог сразу говорить, но его взгляд был осмысленным. Хюррем прижала его руку к своей щеке и заплакала — впервые за долгие дни не от страха, а от благодарности. За дни, что он провёл в беспамятстве, она говорила ему обо всём. О том, как Мустафа теряет себя в пламени гордыни и жестокости. О том, как он казнил Махмуда. Как избил наложницу, как угрожает её детям и султанату. Она шептала это на ухо бессознательному Сулейману, словно молилась. А он… слышал. И вот теперь, придя в себя, он заговорил. Голос был хриплым, едва различимым: — Где… Ибрагим?.. Диван. День спустя. Великий визирь Ибрагим-паша вошёл в Зал Дивана, сопровождаемый двумя капуджи-баши и верховным казначеем. Визири уже были собраны. Воздух был напряжённым, будто натянутая струна. — Наш повелитель очнулся, — объявил Ибрагим. — Его приговор я обязуюсь зачитать от его имени. Он раскрыл свиток, скреплённый печатью султана. Его голос звучал ровно, но внутри он дрожал. Ибо сейчас он произнёс то, что изменит историю: — Шехзаде Мустафа, старший сын Султана Сулеймана, признан виновным в измене, самовольной казни другого шехзаде, подготовке мятежа против воли падишаха и угрозе будущему Османской династии. По воле султана и по закону шериата, приговор — смерть. На секунду повисло молчание. Даже дыхание в зале будто прервалось. — Его приведут? — спросил один из визирей шёпотом. — Нет, — ответил Ибрагим. — Это будет сделано быстро и без лишней огласки. Маниса. Гарем. Полдень. Махидевран была в своих покоях, когда услышала торопливые шаги. Стражники бежали по галереям. Слуги прятали глаза. Она бросилась к двери. — Что случилось? — крикнула она. — Где мой сын?! Ни один из приближённых не осмелился ответить. Тогда она выскочила в коридор. На её пути не оказалось ни одного вельможи — только стражи и растерянные служанки. Сердце её заколотилось с удвоенной силой. — Где Мустафа?! Отвечайте! Она добежала до сада. То самого, где некогда сажала цветы вместе с детьми. Там, посреди деревьев, её дыхание прервалось. Издалека она услышала, как закрылись ворота гарема, зазвенели цепи, и донёсся короткий окрик. — Это ложь… Это ложь! — закричала она, оборачиваясь во все стороны. В отчаянии она рванула к стражнику. — Мой сын! Мой Мустафа! Что вы с ним сделали?! — По воле падишаха… — пробормотал один из солдат, и больше ничего не успел сказать. Махидевран схватилась за живот, точно от удара. Она упала на колени. — Аллах! Нет! Он невиновен! Он мой сын! Мой мальчик! Она билась в рыданиях, теряя разум. Вырвавшись из рук наложниц, которые пытались удержать её, она бросилась к фонтану, ударилась в мрамор, крича: — Сулейман! Ты не имел права! Не имел! Он твой сын… ты… ты убил его… Она зарыдала, так как не рыдала даже при смерти отца. Её лицо и волосы были в пыли, одежда разорвана, голос — срывался. Сад наполнился её воплем. — Мустафааааа!!! Стамбул. Дворец Топкапы. Сулейман сидел на троне. Лицо его было словно высечено из камня. Хюррем стояла рядом. Её взгляд был исполнен тяжести. Великий визирь поклонился и сказал: — Всё исполнено. По воле твоей, государь. Сулейман молчал. — Он был моим сыном… — наконец произнёс он, не глядя на никого. — Но он перестал быть моим наследником, когда поднял руку на братьев. Он стал палачом. Хюррем опустила взгляд. Только в её глазах промелькнула короткая искра облегчения — государство было спасено, её дети — защищены. Но цена… цена оказалась страшной. Прекрасно, давай поправим. Теперь Сулейман уже окреп, встаёт с ложа, ведёт беседы и постепенно возвращается к управлению державой. В этом варианте глава будет ещё более насыщенной, с упором на его возрождение как правителя, завершение бури, и подготовку новой эпохи. Топкапы. Гарем. Поздний вечер. Ароматы ладана и розовой воды наполняли покои Хюррем-султан, где шёл тихий, но решительный разговор. Из-за открытых окон слышалось, как внизу, в садах, по ночам продолжают дежурить стражники — после казни Мустафы во дворце царила настороженная тишина, словно сама империя затаила дыхание. — Всё улажено, — тихо сказала Хюррем, глядя на дочь, — но нам нельзя останавливаться. Михримах смотрела на неё с уважением, в глазах которой уже читалась зрелость, воспитанная в бурях дворцовой жизни. Хюррем, чуть наклонив голову, добавила: — Завтра ты встретишься с Давлетом. Свадебные приготовления начались. Мы устроим брак, который станет символом новой власти и устойчивости. Покои султана Сулеймана. Позднее утро. Сулейман шёл по мраморному полу собственной опочивальни. Медленно, но уже без посторонней помощи. На нём был лёгкий халат, его лицо — бледное, но осмысленное. После долгих недель между жизнью и смертью он поднялся. Вернулся. У стены стояли Ибрагим-паша и Хюррем. Великий визирь почтительно склонился. — Повелитель, как вы себя чувствуете? — Я жив. А значит — Империя ещё стоит. Это главное, — ответил Сулейман и посмотрел на Хюррем. — Спасибо, что не оставила меня в беспамятстве. Он знал уже всё. Хюррем рассказала ему обо всём — и о заговоре, и о бунте, и о смерти Мустафы. Но он не закричал, не заплакал, не сломался. Он — Султан, потомок Османа. И теперь, встав на ноги, готов был вершить судьбы. Зал Совета. Сельямлык. Полдень. Ибрагим-паша проводил последний Совет перед официальным провозглашением шехзаде Мурада новым наследником. Он говорил с ясностью и непреклонной силой, стоя перед визирями как посредник между волей султана и интересами государства. — Приказ ясен. Шехзаде Мурад — наследник. Мы начинаем постепенное расширение его влияния в западных санджаках, начиная с Амасьи и Бурсы. — А гарем? — спросил один из визирей. — Хюррем-султан лично займётся воспитанием и окружением нового наследника. Её воля — воля повелителя. Молчание. Никто не осмелился возразить. Всё уже было решено. Дворец Карахисар. Покои Бейхан-султан. Тяжёлый запах отвара валерианы наполнял комнату. Бейхан лежала в подушках, бледная, но несломленная. Рана, полученная при попытке защитить Орхана во время дворцевого мятежа, была опасной. Но теперь стало ясно: она выжила — и ребёнок остался жив, хоть врачи предупреждали о риске. Юсуф-паша — муж Бейхан — сидел у её ложа, его меч и пояс лежали у стены. Его лицо — осунувшееся от бессонных ночей. — Ты спасла брата, — прошептал он. — И ты будешь матерью моего ребёнка. Теперь пусть они все увидят, на что способна женщина рода Османа. Дворец Карахисар. Приёмный зал. Поздний вечер. Махидевран сидела в глубоком кресле у окна. Её волосы, некогда тщательно убранные, теперь были распущены — вдова, мать, изгнанная, но не низвергнутая. По воле султана она с Орханом и дочерью Бейхан будет жить во дворце Карахисара — вдали от политики, но при всём почёте. Ей оставили титул Валиде. Её окружили слугами. Но это было молчаливое отстранение, обёрнутое в бархат. — Пусть останется всё, как повелел он, — тихо сказала она наложнице, наблюдавшей за ней со страхом. — Но моё сердце никогда не простит того, что сделали с моим сыном… Она посмотрела в окно, где вдалеке мерцал свет — возможно, от каравана, направлявшегося в Эдирне. Или, может быть, это был просто огонь, что догорал в её душе. Топкапы. Передний сад. Поздний вечер. В эту ночь Сулейман вышел в сад один. Медленно ступая между кипарисами, он остановился у фонтана. Смотрел на отражение луны в воде. За ним молча стояла Хюррем. — Я убил сына, — сказал он наконец. — И сделал это как Султан. — Ты спас государство, — ответила она. — Это твой долг. Мурад будет велик, потому что он твой сын. Наш сын. Сулейман медленно кивнул. Ветер шевелил край его халата. Он чувствовал: буря позади. Но впереди — буря новая. Только теперь он уже не один.