Удары судьбы

Покой великого визиря, дворец Топкапы, Стамбул Запах чернил и старой бумаги, смешанный с запахом масла ламп, заполнял кабинет великого визиря Ибрагима-паши. Поздний вечер был тяжелым. Доклады, донесения, письма из Манисы — всё вело к одному выводу, который никто не решался произнести вслух. — Шехзаде Мустафа… он теряет рассудок, — выдохнул наконец один из младших визирей, молодой, но опытный Хюсейн-ага, глядя в глаза Ибрагиму-паше. В комнате повисла тишина. Только звук скребущегося пера об бумагу нарушал её. Ибрагим-паша медленно отложил письмо. — Он жесток, непредсказуем. Слишком скоро лишился рассудка от ощущения силы. Уже говорят, что одну из наложниц он… — он замолчал, бросив взгляд на других присутствующих. — Покалечил, — шепнул другой. — Рабия. Весь гарем шепчет об этом. Он зарывается в тень Махидевран Хатун, но даже она не в силах контролировать сына. Не после этого. — И вы предлагаете... что? — голос Ибрагима-паши был холоден. — Остановить безумца до того, как он сядет на трон. Его тень уже протянулась до Бурсы и Айдына. Если он восстанет, нам не хватит ни армии, ни воли, чтобы остановить его. Покои Хюррем Султан, Гарем Топкапы Тем же вечером в своих покоях Хюррем стояла у окна, глядя в мрак сада, вдыхая аромат жасмина. Шах Султан сидела неподалёку, задумчиво сжимая в руках чётки. — Они начали понимать, — прошептала Хюррем. — Визири. Им стало страшно. А значит — время пришло. Шах подняла на неё глаза. — Что ты задумала? — Ты уже знаешь. Мы не позволим безумцу сесть на трон. Ни он, ни его валиде, ни та змея Фирузе. Мустафа покончил с собой политически. Осталось лишь... — ...довести дело до конца, — закончила Шах. — Визири будут с нами? — Давлет Паша уже дал слово. Ибрагим-паша колеблется, но он боится Мустафы больше. Санджак Маниса, дворец Мустафы Маниса была наполнена напряжением. Воздух словно дрожал. Махидевран ходила по залу, теребя платок. Слуги избегали её взгляда. — Его все боятся... — прошептала она, обращаясь к Бейхан, сидевшей в углу. — А он даже не замечает. Он думает, что его уважают. А ведь после этой... трагедии с Рабией даже Орхан не смеет смотреть ему в глаза. Бейхан вздохнула, потупившись. Её младший брат Орхан сидел неподалёку, листая книгу, но взгляд его был пуст. Он слышал крики. Все слышали. Махидевран сжала губы. — Нужно срочно найти ему новую. Ту, что родит наследника. Сильного, умного, как он. Без этого всё закончится. — Не в этом дело, мама, — тихо ответила Бейхан. — Люди боятся его не потому, что у него нет сына. А потому, что он теряет себя. Махидевран не ответила. Слова дочери резанули сильнее любого меча. Покой Михримах Султан, Топкапы Михримах сидела на подоконнике, её взгляд был устремлён в сторону сада. Рядом стояла Фатьма, дочь Фирузе — высокая, тиха и проницательна, с чертами лица, напоминавшими мать, но мягче. — Ты знала, что Мустафа жесток? — спросила вдруг Фатьма. Михримах кивнула. — Я знала, но не хотела верить. Он избил девушку, а теперь… Он хочет трона, но если взойдёт — Он всех нас уничтожит. Меня, моих братьев, даже тебя. Он ведь не пощадит никого, кто от Хюррем. Фатьма молчала. В её глазах мелькнуло напряжение, но она не отвернулась. — А ты… ты не как твоя мать, — добавила Михримах. — Ты другая. Я рада, что ты рядом. Фатьма улыбнулась слегка, впервые — искренне. Покой Ибрагима-паши, Стамбул, ночь Письмо в руки Ибрагима-паши доставили лично. Печать — синяя, с серебром. Он сломал её. Внутри — тонкий пергамент, подпись: Хюррем Султан. "Сделайте шаг. Остальное возьмём на себя." Он сложил письмо, сжёг его над лампой и поднялся. Впереди — совет визирей. Там, за закрытыми дверями, решится судьба шехзаде Мустафы. Санджак Маниса. Покои Фирузе Султан В покоях Фирузе стояла тишина, натянутая, как шелк над обнажённым клинком. Фатьма сидела у окна, перебирая бисер, но пальцы её дрожали — слишком напряжённой была обстановка во дворце. Мать молча ходила по комнате, время от времени бросая взгляд на дверной проём. Она чувствовала — что-то витает в воздухе. Недоброе. Слишком давно Мустафа не вызывал Махмуда к себе. И слишком пристальный стал взгляд Махидевран в последние дни. Когда дверь отворилась, и в комнату вошёл стражник в зелёном кафтане с перевязью Мустафы, Фирузе похолодела. Страж склонил голову. — Шехзаде Мустафа требует присутствия Шехзаде Махмуда. Немедленно. Фирузе шагнула вперёд, как бы заслоняя сына. Тот сидел на ковре, скрестив ноги, с небольшой пергаментной книгой на коленях. — Что случилось? Почему так срочно? Страж поклонился от взгляда Фирузе. — Не мне знать, госпожа. Только велено — без промедления. Махмуд поднялся, тихо и спокойно, как подобает юноше благородного происхождения. Но его глаза встретились с глазами матери — в них было напряжение, тревога, почти мольба. — Иди, сын мой… — выдохнула Фирузе, вложив руку в его руку. — Но будь осторожен. Говори мало. Слушай больше. Он кивнул. — Я всегда так делаю, Валиде . Она провела ладонью по его щеке — последний раз, как оказалось, с материнской нежностью. Фатьма тоже поднялась, подошла и быстро обняла брата за шею. — Возвращайся скорее, ага. — Вернусь. — Он мягко улыбнулся. — Только не скучайте тут без меня. Он ушёл. А мир для Фирузе застыл. Прошло два часа. Потом четыре. Потом наступила ночь. Покои Шехзаде Мустафы Царила тьма — как физическая, так и внутренняя. Шехзаде был один, смотрел в окно, когда дверь за его спиной открылась. Перед ним, со склонившейся головой, стоял Махмуд. — Ты знаешь, зачем я тебя вызвал? — голос Мустафы был сдержанным, но внутри — буря. — Нет, повелитель. — Нет? Тогда я скажу тебе. Мне доложили, что ты был замечен в саду, беседуя с одним из пашей, верных Хюррем. И не раз. Ты бываешь там часто, и говоришь — о чём? О моих решениях? О судьбе трона? — Я встречался с ними случайно, шехзаде. Не обсуждал ничего, что было бы враждебно вам. Вы же знаете, я с вами, я… Мустафа вскочил. — Ты думаешь, я идиот, Махмуд?! Думаешь, я не вижу? Ты хочешь казаться преданным, но на деле — ты за них. За них! Он подошёл вплотную. Махмуд не отступил. — Я за справедливость, повелитель. Не за Хюррем, не за вас, а за то, чтобы кровь больше не лилась. Чтобы братья не убивали друг друга… Мустафа ударил. Его рука, тяжёлая и обтянутая кольцом, рассекла губу юноше. Махмуд пошатнулся, но не упал. — Уведите его! — крикнул Мустафа. — В темницу. И пусть ни одна душа не смеет приближаться к нему! Темница. Поздняя ночь. Холод пронизывал стены, как клыки. Махмуд сидел на каменном полу, в рубашке, пропитанной потом и пылью. Его лицо было побито, губа разбита. Он звал стражу, звал слуг, просил — нет, уже не просил, а умолял — дать ему возможность объясниться. — Мустафа! — кричал он в темноту. — Я твой брат по крови! Ты же знаешь! Я не предатель! Но за дверью молчали. Только скрип металла — замки. Дверь отворилась. Он встал, изнеможенный, пошатываясь. — Что… что это?.. Стражи молча вошли. Один из них отвёл глаза. — Приказ шехзаде Мустафы. — Нет… — прошептал Махмуд. Он сопротивлялся. Кричал. Его тащили, словно зверя. В саду за дворцом, под покровом ночи, под развесистыми платанами, его казнили — быстро. Без лишних слов. Покои Фирузе Султан. Утро. Служанка вбежала, бледная как саван. Фирузе сидела, качая Фатьму на коленях. — Госпожа… он… Махмуд… он… — Говори Айназ!Не томи! — закричала Фирузе. — Его… его казнили. Ночью. По приказу шехзаде. Крик, вырвавшийся из её груди, не был человеческим. Фатьма прижалась к ней, в слезах, но мать оттолкнула дочь и упала на колени. Руки её дрожали, глаза метались по комнате, будто ища выход. Но выхода не было. — Нет! Нет! Нет! — била она себя по груди. — Он не мог! Это ложь! Это ложь! Айназ хатун тоже плакала, боясь даже прикоснуться. Маниса. Усыпальница Шехзаде Махмуда. Поздний вечер Под сводами старого сада, освещённого дрожащими огнями масляных ламп, всё ещё витал аромат ладана. Земля, под которой покоился Махмуд, не успела остыть, как над ней развернулась новая драма. Фирузе стояла на коленях у свежей могилы, будто вцепившись пальцами в каменную кромку гробницы, пытаясь вырвать из недр своего сына. Молитвы срывались с губ — больше похожие на рыдания. Ветер трепал её чалму, лез в расстёгнутый ворот платья, но она не чувствовала ничего, кроме боли. — Махмуд… мой мальчик… мой лев… — она шептала, хрипло и обрывисто. — Ты обещал, что всё будет хорошо… Ты обещал… ты ведь не должен был умереть в тени, как преступник… В тени деревьев, неподалёку, затаилась Фатьма. Её щеки были исцарапаны ногтями, а глаза — сухие. Слёзы не шли. Она просто стояла, держа в руке нить янтарных чёток брата — те, которые он подарил ей на Байрам. Вдали, у каменного перильного балкона, стояла Махидевран. — Ему не следовало убивать мальчика, — прошептала она, едва веря в то, что произносит. — Если Сулейман очнётся и узнает… он прикажет казнить Мустафу. Даже собственного сына… Махидевран сжала губы. Сердце у неё билось, как барабан перед казнью. Она слышала шёпоты во дворце: «Султан в безмолвии... но что будет, когда он откроет глаза?» Страх нарастал. Покои Мустафы. Тем же вечером Мустафа не спал. Он сидел в глубоком кресле, опершись на резной подлокотник, и смотрел в огонь. Его взгляд блуждал — не в настоящем, а в каком-то мрачном будущем. Он вспоминал Махмуда. Не его юношеское лицо или слова, а момент, когда приказал кинуть его в темницу. Его слова звучали до сих пор: — Ты бы предал меня, как и все они. Я видел, с кем ты разговаривал… Думаешь, не знаю, на чьей ты стороне? Где-то в глубине души Мустафа понимал: доказательств не было. Только страх. Только наваждение. Он зажмурился. Нет, в этом не было вины. Это всё — заговор. Предательство. Он лишь опередил предателей… Покои визирей при Манисском диване. Утро следующего дня Собрание было тайным. Великий визирь Ибрагим-паша прибыл внезапно, вместе с Хатидже-султан. Стража была усилена. Никто не должен был знать, что совет идёт вне дворца — в каменной зале, у подножия старой крепости на холме. — Мы рискуем, — первым заговорил один из старших пашей. — Его поступок с юным шехзаде не может быть оправдан. Мустафа становится жестоким. Он уже не владеет собой. — Он убил сына бывшей фаворитки падишаха, — подхватил другой. — Если Сулейман откроет глаза и узнает — будет резня. Если нет — Мустафа взойдёт на трон. И нас с вами уже не будет… Ибрагим-паша молчал. Он слушал. Он анализировал. И в этот момент ему передали записку. "Хюррем султан желает тайной встречи. Давлет-паша будет сопровождать её. Шах султан — тоже." Покои Хюррем Султан. Позднее утро Хюррем сидела у окна, всё ещё одетая в чёрное. Её глаза были воспалены от слёз, но голос звучал чётко, когда вошёл Давлет-паша. — Он уже убил одного, Давлет, — сказала она. — Ты думаешь, что остановится на этом? — Мустафа теряет контроль. Ибрагим-паша готов слушать, — осторожно ответил он. — Мы предложим ему Мурада. Пусть султанский сын будет наместником до прояснения судьбы Сулеймана. — Или хотя бы не безумцем, — прошептала Шах султан, входя вслед за ним. — Я слышала, что Фирузе держится, но она близка к безумию. Говорят, её уже не пускают к покоям дочери. Хюррем медленно обернулась: — Передай Ибрагиму: мы за мир. Но если Мустафа не отступит — падёт не он один. Внутренний сад дворца. День Во внутреннем саду, среди тюльпанов, Фатьма приехав из дворца боли и смерти сразу же встретилась с Михримах. Девушки были подругами, но теперь их объединяло молчание — и пустота после Махмуда. — Он не был врагом, — плача сказала Фатьма. — Он просто хотел… чтобы Мустафа остановился. Он был добрым. — Ты можешь остаться с нами, — тихо проговорила Михримах. — Мы… тоже устали от страха. Ты не одна. И Фатьма кивнула. Именно здесь, в саду, среди цвета и тени, возникло едва заметное зерно новой верности. Покои Мустафы. Сумерки До Мустафы начали доходить слухи. О советах. О визитах. О Фирузе, рыдающей над телом сына. О взгляде Махидевран. О молчании Орхана. И, наконец, о прибытии Ибрагима. Он закрыл глаза. Казалось, стены сжимались. "Если Сулейман откроет глаза... всё будет кончено."