Удары судьбы

***

Топкапы тонул во влажной тишине. Ни шелеста шёлка, ни торопливых шагов наложниц, ни привычных выкриков янычар. Только багровый свет зари полз по мраморным плитам Сералья, будто кровь по гладкой коже. А в глубине покоев, за тончайшими парчовыми занавесями, угасала звезда мира и империи — султан Сулейман. Уже несколько дней он не вставал. Дыхание его было прерывистым, лицо истончалось, словно таяло в солнечном луче. В глазах не осталось суровости — только усталость, благородная тень величия, пережившего слишком многое. Врачеватели разводили руками: «Господь взвешивает его душу…» У изголовья сидела Хюррем. Без короны, без помпы — просто женщина, у которой уходит сердце. Она держала его ладонь в своих пальцах, вспоминая годы любви и сражений, интриг и страсти, детей и потерь. Слезы не текли. В ней было столько боли, что слёзы казались пустым облегчением. — Сулейманым... — прошептала она, коснувшись его лба, — не покидай меня... я ещё не готова... Он медленно открыл глаза. Глаза, видевшие мир от Буды до Басры, теперь с трудом различали черты любимой. — Ты... всегда была со мной... — едва слышно. — И останусь. Навсегда. В комнате, затаив дыхание, стояли Махидевран, Хатидже, Фирузе, Шах Хубан, Айшель, и даже Мелис, сидевшая на коленях у двери, в молитвенном оцепенении. Махидевран выглядела старой и величественной. Боль в спине не давала ей стоять долго, но она выпрямилась, как в день, когда привезли тело Мустафы. — Ты был моим повелителем... но и отцом моему сыну. Я прощаю тебя, Сулейман. Хатидже склонилась, поцеловала руку брата. — Ты был половиной моей души. Фирузе стояла молча. Её сердце разрывалось, но она знала: этот человек подарил ей жизнь, счастье, детей и ад. Её прощение — было молчанием. Только Мелис шептала: — Он знал про мою дочь... он бы защитил меня... Когда Сулейман сделал последний вдох, в комнате раздался звон серебряного блюда, упавшего с рук Айшель. Это был последний выдох великой эпохи. Мир словно остановился. Хюррем не закричала. Она лишь закрыла его глаза.

***

Город оповестили набатом и траурным криком муэдзинов. В усыпальнице, где покоится мать султана Айше Хафса, начали готовить место для великого сына. Мурад, облачённый в чёрный кафтан, стоял у головы отца. Его глаза были сухи, но пальцы дрожали. Он не стал султаном в этот день — он стал сиротой. Рядом с ним — Гевхерхан, Джихангир,Ибрагим , Селим, Баязид, Михримах и Айше Хюмашах, все в трауре, все молчали. Лишь Фатьма, стоявшая чуть позади, не сдерживала слёз. Мехтеры играли траурный марш. Тело было обёрнуто в зелёное шёлковое покрывало с золотым ткачеством. Империя склоняла головы. Падишах ушёл. Да пребудет с Аллахом.

***

В павлиньем зале Топкапы, окружённые наложницами, визирями и уцелевшими представителями рода, Хюррем, опираясь на руку Шах Хубан, выступила с речью. — Мурад-хан, сын великого Сулеймана, вступает на трон. Да будет это волей Аллаха и волей Падишаха. Я, Хюррем Султан, поддерживаю его восхождение. И вы, дочери и сыновья Османа, будьте ему опорой. Зал склонился. Лишь Селим смотрел в пол, не произнося ни слова. Мурад встал. — Моя обязанность — сохранить государство и династию. И я клянусь, что кровь, пролившаяся за Империю, не будет забыта.