Удары судьбы

Глава: Письмо из Манисы Утро в Топкапы было спокойным. Над Мраморным морем поднималось мягкое, золотое солнце, купаясь в легкой дымке. Во внутреннем саду Хюррем сидела на шёлковом ковре, опираясь на подушки, окружённая своими верными служанками. Её наряд был величественным: расшитый золотом кафтан цвета граната, серьги с изумрудами сверкали на солнце. Лицо было спокойным, но взгляд — внимательный, будто её сердце знало, что грядёт тревога. Из-за мраморных колонн появился один из молодых слуг султана, бледный, с трясущимися руками. Он поклонился: — Хюррем Султан… Письмо. Из Манисы. Срочное. Она молча протянула руку. Почерк был резким, нервным. С первой же строки она почувствовала, как холод сковал ей спину. «На повозку баш кадын Айшель Султан напали по пути в Манису. Разбойники… стража отразила, но… ранены, погибла служанка по имени Хюрниса. Сама госпожа ранена в плечо…» Руки Хюррем задрожали. Она резко поднялась. — Где госпожа Айшель теперь? — В Манисе, доставлена в гарем шехзаде, под наблюдением лекарей… — прошептал слуга. Хюррем не стала ничего говорить. Она повернулась к своей старой служанке Лалезар : — Немедленно к Султану. Это касается его сына, его семьи. Пусть знает, что его невестка ранена. И приготовьте гонца обратно в Манису. Я продиктую письмо сама. Между тем в Манисе, в покоях баш кадын, царила мертвая тишина. Айшель лежала на боку, укутавшись в тонкие покрывала. Бледная, губы сухие, взгляд потухший. Газанфер, её верный телохранитель, сидел у дверей, ни на миг не отходя. Рядом — повитуха Нурай, положив ладонь на её лоб. — Тепло спадает, госпожа, слава Аллаху… Мурад ворвался в комнату, не дожидаясь приглашения. Он сбросил с плеч чапан, бросился к ней: — Айшель… Она слабо открыла глаза. Губы дрогнули: — Я… боялась… что не увижу тебя. Мурад, не скрывая боли, опустился рядом и коснулся её щеки: — Если бы с тобой что-то случилось, я бы сжёг весь Эгей и всё между ним и Босфором… Кто это сделал — заплатит. Из-за ширмы вышла Шах Султан. Её лицо было каменным, но глаза тревожными. — Гарем не в безопасности, шехзаде. Это было не просто нападение. Это — предупреждение. — Я это понял, — прошептал Мурад. — Газанфер, вдвое увеличить охрану Айшель. Пусть стража сменяется каждые четыре часа. Шах отошла к окну, на мгновение прикрыв глаза. В её сердце снова вспыхнул страх. Это был не первый знак: Маниса трещала по швам. Визири в столице готовили что-то. И теперь, когда Айшель была ранена… было ясно, что кто-то хочет сломить Мурада через тех, кого он любит. Тем временем в покоях султана в Топкапы, Сулейман сидел у низкого стола, когда Хюррем вошла без объявления. — Сулейман… — её голос был резким. — На Айшель напали. Он медленно поднял глаза, изучая её лицо. Тревога в голосе Хюррем была не той, что обычно. Она пришла не умолять, а требовать. — Кто? — Пока неясно. Напали по пути в Манису, погибли охранники и одна служанка. Айшель ранена. Мурад в ярости. Сулейман, нахмурившись, встал. Молча прошёл к окну. Он долго смотрел на море, а потом тихо произнёс: — Передай Мураду, что если он захочет отомстить — я не остановлю. Но действовать он должен умно. Я не потерплю нового мятежа из-за женского страха. Хюррем медленно кивнула. Но внутри у неё уже зрела другая мысль. Это нападение — не просто случайность. Оно могло быть связано с дворцовыми интригами. Кто-то пытался подорвать силу их сына через любимую женщину. И она выяснит — кто.

***

Утро в Манисе выдалось тяжёлым, влажным — с пронизывающим воздухом, как перед грозой. По гарему ползли слухи, быстрые, шепчущие, настойчивые, как змеи. Сенем больше не скрывала — она ждала ребёнка. И каждый, кто пересекался с ней в коридорах, вынужден был склонить голову чуть ниже, сдерживая удивление или зависть. Она шла по гарему, сопровождаемая Бахчи и новой служанкой. На ней был голубой халат, подчёркивающий лёгкий изгиб округлившейся талии. И в каждом её шаге чувствовалось торжество. — Неужели никто не осмелится больше смотреть на меня свысока? — обратилась она к Бахчи с довольной улыбкой. — Ни Айшель, ни даже её лже-слуги. — Госпожа, говорят, Айшель Султан слаба, едва передвигается после нападения, — тихо добавила служанка. — Но всё же она Баш кадын… Сенем остановилась, обернулась резко. — Пока. Но моё дитя — второй шаг. А третий — будет ударом. Только я решу, когда. В это время, в другом конце дворца, Айшель лежала на подушках. Её лицо было бледно, глаза подёрнуты усталостью. Слуга Газанфер стоял рядом, не отходя. — Слухи не утихают, госпожа, — прошептал он, — но я всё слышал сам. Сенем открыто говорит о своей беременности. Айшель сжала пальцы на покрывале. Боль в боку напоминала ей о ране. Но боль в сердце была сильнее. — Я родила сына. Я — мать шехзаде Ахмеда. И мне не нужна бравада, чтобы быть сильной… — она взглянула на Газанфера. — Пусть говорит. Пусть гордится. В этом дворце всё меняется. Он кивнул. Но в его глазах был страх. — Если она родит мальчика… начнётся борьба. Айшель прошептала: — Она уже началась.

***

Уже начинался вечер, и небо над Топкапы наливалось густым свинцом. Усталый после политических решений, Сулейман отстранился от совета визирей и вернулся в свои покои. Он только начал снимать пояс меча, когда за дверью раздался осторожный женский голос. — Повелитель... простите. Айше Хюмашах-султан просит аудиенции. Сулейман нахмурился. В глазах мелькнула тень: он знал свою дочь — гордую, тонкую, словно натянутая струна. Она не входила без причины. — Пусть войдёт. Айше появилась молча. На ней было простое светло-золотое платье с длинным рукавом, шёлковая вуаль не скрывала лица, и потому повелитель сразу увидел: дочь в смятении. Щёки порозовели, губы дрожали, в пальцах сжата вышитая платковая салфетка — след волнения. — Присядь, дитя, — мягко сказал он, указывая на низкое сиденье. — Повелитель, — начала она, опуская голову, — отец мой... Я молю, выслушайте меня. — Говори. Айше подняла глаза, наполненные решимостью, за которой пряталась тревога: — Я не хочу выходить за Али-бея. Он чужой. Он — ребёнок, воспитанный вдали от дворца, без сердца, без памяти, без чести. А я… Я люблю другого. Сулейман замер. Его лицо осталось спокойным, но взгляд потемнел. — Кого? — Ташлыджалы. Он теперь паша. Он сражался в походах, он был с тобой, он хранил покой моей матери. Он честен, молчалив, и он любит меня, как никто. Позволь мне быть его женой. Слова упали в тишину, будто капли крови на белоснежный ковёр. — Ты… любишь Ташлыджалы? — переспросил султан, не скрывая удивления. — Да, — прошептала Айше, выпрямившись. — С того дня, как он спас меня от безумной кобылицы в Эдирне, с того вечера, как он отказался коснуться меня, даже случайно, потому что я султанша. Он не ищет власти, не хочет титулов. Я — его единственное желание. А ты отдаёшь меня чужому. — Он был моим агою. Он ничем не выказал претензий, не просил моей воли, не посмел. — Потому что боится! Боится тебя. Но я не боюсь. Я прошу. Сулейман молчал. Глаза его остановились на всполохах за окном — на огнях лодок на Босфоре. Он, покоритель Персии, муж Хюррем, повелитель мира… чувствовал себя загнанным. — Ты знаешь, что твоя мать против. Знаешь, что союз с Ташлыджалы ничего нам не даст. Он — не визирь, не бейлербей, не сын знатного рода. — А что мне до этого?! — впервые сорвалась Айше. — Ты отдал Михримах за Давлета — и где она теперь?Она счастливая ,она расцвела голос дрожал, но не от страха — от гнева. — Я твоя дочь. Я твоя кровь. Дай мне шанс на любовь… хоть раз, как матушка была вашим выбором. Наступила глухая тишина. И только в этот момент Хюррем, стоявшая в тени занавеса за дверью, — она пришла почти одновременно с дочерью — не выдержала. Она шагнула вперёд. — Достаточно. Ты даже не спросила, что будет с его жизнью. Если он возьмёт в жёны султаншу без воли падишаха — он погибнет. — Тогда пусть погибну и я, — прошептала Айше. — Без него я уже мертва. Хюррем стиснула губы, не зная, плакать ей или кричать. Сулейман встал. Высокий, величественный, словно сама судьба. — Я подумаю. До весны ты не выйдешь ни за кого. Но если хоть одна душа во дворце узнает об этом прежде времени — Ташлыджалы будет изгнан, а ты останешься вдовой при живом отце. Айше поклонилась. И, не проронив больше ни слова, ушла. В ту ночь дворец был тёмен и безмолвен. В маленькой комнате, далеко от покоев валиде, Ташлыджалы стоял у окна. Он чувствовал… что она была у повелителя. И теперь сердце его билось с болью, будто что-то великое только что изменилось — и уже не повернётся вспять.

***

Прошла неделя с того дня, когда на дороге к Манисе раздались крики и ржание лошадей. Айшель султан, старшая женщина в гареме шехзаде Мурада, верная и кроткая, была ранена стрелой в плечо. Нападавшие скрылись, оставив за собой кровь и пепел. Стража не успела — охрану ослабили, слишком полагаясь на "безопасные" дороги. Теперь она лежала в покоях, бледная, но уже с ясным взором. Ветер шевелил занавески, а рядом с ней спал их сын, маленький Ахмед. Мурат сидел у изголовья. Он держал её за руку и впервые за долгое время молчал — внутри него кипел страх, смешанный с яростью. — Я бы мог… потерять вас, — хрипло сказал он. Айшель, с усилием сев, улыбнулась: — Но ты не потерял. А если бы даже и потерял — мы бы встретились в садах Рая… Мурад не ответил. Он просто склонился и поцеловал её руку. Топкапы. Весеннее утро. Во дворце султана шли приготовления к торжественному дню. Хюррем султан вышла в сад с младшими детьми: Джихангир держал за руку Гевхерхан, а рядом с ними бежала Айше Хюмашах, в платье цвета сирени. Сегодня она была особенно прекрасна — и напряжена. — Почему он молчит? — думала девушка. — Султан всё знает… Ташлыджалы давно вернулся с похода. Он достоин. Но… услышит ли меня отец? Хюррем остановилась, повернулась к дочери и мягко коснулась её щеки. — Ты дрожишь, кизим. — Я… хочу сама сказать. — Султан уже всё понял. Он не слеп. И ты — не просто наложница, ты дочь. Дочь львицы. И твой голос будет услышан. Айше кивнула. Её пальцы дрожали, но в глазах — решимость. Сулейман вышел в зал со своей свитой. Хатидже стояла по правую руку, по левую — Хюррем, за ними — их дети: Михримах с Давлетом и Лале, Баязид, Селим, Джихангир, Айше Хюмашах и Фатьма. В глубине зала — Рустем и его сын Эльяс, Ибрагим-паша, а также Ташлыджалы-паша, в парадном кафтане. Сулейман поднял руку. — Сегодня — день света. Весна вошла в наш дом, и пусть цветёт вместе с нашими дочерьми. Он взглянул на Айше Хюмашах. Та сделала шаг вперёд. — Отче, — сказала она твёрдо, — я прошу руки Ташлыджалы-паши. Он — верный воин, человек чести и покоя моего сердца. Молчание длилось всего миг — но казалось вечностью. Сулейман кивнул. — Да будет так. Султанша Айше Хюмашах будет обручена с Ташлыджалы-пашой. Пусть этот союз принесёт дому Османа силу и добродетель. Айше Хюмашах склонилась в земном поклоне, а в её глазах блестели слёзы. — А также, — продолжил султан, — дочь моя Фатьма будет обручена с Эльясом, сыном Рустема. Согласие — есть высшая воля. Обе свадьбы состоятся осенью, в садах, когда инжир вновь созреет. Фатьма лишь кивнула. Её взгляд скользнул по сестре. Слишком много эмоций. Слишком много ожиданий, не сбылось. — И, наконец, — Сулейман повернулся к Михримах, — моя дочь Михримах остаётся при муже, Давлете-паше. Их дочь — уже цветок империи, и пусть Бог пошлёт им сына. Но… в своё время. Михримах чуть улыбнулась и прижалась к Давлету. Она давно уже не беременна, но счастлива. Незаметно в зал вошла Махидевран. Вдова, мать умершего Мустафы, поднятая из глубин забвения, теперь стояла, гордая и молчаливая. Рядом с ней — Орхан, её сын. Шаг за шагом они приблизились. Все расступились. Сулейман взглянул на неё — и вдруг жестом приказал: — Приготовить для неё покои в Старинном крыле гарема. Отныне Махидевран Султан возвращена в дворец. Пусть будет свет в её днях. Хюррем молча смотрела на это. В её лице не было ни зависти, ни страха. Только осознание — игра продолжается. Пока все радовались, в другом конце гарема Сенем сидела в тени виноградной арки, положив руку на округлившийся живот. — Они празднуют, — прошептала она. — А я ношу второго ребёнка шехзаде Мурада. Она встала, расправила пояс.

***

Маниса стояла в знойной тишине. Жара сковывала дыхание, ветер не шевелил даже тончайшие занавески гарема. Внутри дворца все замерли — во второй половине гарема фаворитка шехзаде Мурада, Сенем, рожала второго ребёнка. Она уже кричала. Её голос слышали даже в мраморном дворе. — Быстрее! Зови Нурай! — крикнула одна из наложниц, сбившаяся с ног. Нурай уже была внутри. Уж не впервой принимала у Сенем — ведь именно она в своё время родила Дильрубу, ныне полуторагодовалую крошку с огненными волосами. Сейчас всё было иначе. От Сенем исходило напряжение, словно каждая мышца её тела кричала: "Я должна родить мальчика!" Иначе — всё, всё, что она выстроила, может рассыпаться. В другой комнате сидела Айшель, обмотанная лёгким шарфом. Прошло чуть больше недели с тех пор, как её ранили разбойники на дороге в Манису. Она всё ещё чувствовала жжение в плече, но уже могла двигаться. На её лице застыло выражение тревоги и ожидания. Она знала, что Сенем беременна. Она знала, что роды идут сейчас. И что может родиться наследник трона. — Он не должен... — шептала она себе под нос. — Не должен быть мальчиком... За ней стояла Шах Хубан-султан, которая прибыла в Манису несколько дней назад после письма от Сулеймана. Она официально оставалась на положении доверенной особы Хюррем, но после исчезновения Радхи, Хюррем просила её проследить за Мурадом и Айшель. Она не участвовала в интригах, но наблюдала. И именно она первая узнала, что Сенем ждёт ребёнка. — Всё идёт, как предсказано, — сказала она тихо, глядя в сторону окон. — Если родится мальчик… Айшель, тебе придётся выбрать. Между честью и властью. В этот миг — крик. Протяжный, чужой, резкий. Затем голос Нурай: — Шехзаде! Родился мальчик! Слуга бросился по коридору. Всё завертелось. Наложницы повскакивали, началась суета. Вся Маниса ахнула: у Сенем родился шехзаде. Через несколько часов, во внутреннем дворе дворца, всё уже было готово к церемонии имянаречения. Мурад, сдержанный, но напряжённый, вышел в сопровождении визирей, имамов и евнухов. Позади — Хаджи Ага держал золотой поднос с кувшином розовой воды, которую выльют перед порогом детской, чтобы очистить путь. — Этот день важен, — говорил имам. — Да дарует Аллах здоровье новорожденному, да сохранит его в благочестии. Сенем, иссохшая, но торжествующая, держала малыша в руках. Он уже кричал. Его голос был крепким, как и хватка — все это замечали. На лице Айшель не дрогнул ни один мускул, но глаза её были мокрыми. Шах Хубан молчала. Мурад встал перед народом, взял сына в руки, приложил к губам и произнёс: — Во имя Аллаха милостивого, милосердного… Имя ему — Мехмед. Толпа гарема и свиты вспыхнула голосами, кто-то заплакал. По поверью, назвать сына Мехмедом — значит пожелать ему стать новым Завоевателем. — Да будет он смел, как Фатих, — сказал Мурад, — и мудр, как мой отец. Сенем дрожала. Теперь она была не просто мать Дильрубы. Она — матерью шехзаде Мехмеда, второго сына династии. Её место у трона становилось всё реальнее. Позднее, в тени зала, Айшель сидела одна. На её лице не было зависти. Только тяжёлая, глухая боль. — Они зовут его Мехмедом... — произнесла она глухо. — А меня забыли. Сзади подошла Шах Хубан. Мягко, почти незаметно, она положила руку на плечо девушки. — Война за сердце мужчины — ничто. Война за его наследие — всё. Ты будешь нужна ещё. Мурад не забыл тебя, Айшель. Просто время не пришло. Та молчала. Она знала одно: Сенем победила сегодня. Но не навсегда.