Страх и вожделение

      Неторопливо сменяли друг друга пейзажи за окном, а Ян всё также тоскливо, едва ли не обречённо пролистывал одну и ту же газету раз десятый. За сегодня. На самом деле, прошло уже больше нескольких месяцев с момента выпуска, страницы измялись, стали чёткими контуры, по которым постоянно сворачивали несчастные листы, и буквы немного размазались на некоторых из них, но Ян по-прежнему её не выбрасывал.       Это последний выпуск, когда в Чехии был мир. Призрачный, очень хрупкий, не учитывающий реальной угрозы с Запада, но мир. Не то, чтобы Кубиш вчитывался теперь в каждое слово — ведь такими темпами и с ума можно сойти — скорее мельком пробегал взглядом по знакомым строкам, вспоминая украдкой те беззаботные дни. Они и сейчас, должно быть, оставались относительно беззаботными для жителей дальних районов, для этнических немцев, для тех, кто поддерживает нацистов. Строго говоря, для тех, кому повезло хоть как-то географически, по крови или просто в умении подлизываться. Ян считал, что принадлежал к тем, кому повезло географически, но с каждой минутой поезд уносил его удачливость в небытие.       Ян Кубиш ехал в самое сердце опасности для чеха, никоим образом не поддерживающего новый режим. Он направлялся в Прагу. Город, бьющийся в агонии под эгидой самого дьявола. Вся страна перешёптывалась о том, что там происходит, но мало кто осмеливался говорить об этом дольше пары минут. Гестапо всегда может услышать и наказать за лишнюю болтовню.       Разумеется, значение твоего местожительства меняет теперь немногое. Раньше Ян действительно относил себя к относительным везунчикам, но теперь с каждым днём тучи становились гуще и ниже над «неблагородной» нацией. Так их теперь называли внезапные новые «хозяева». Всё чаще появлялись будто из-под земли солдаты, проходили эшелонами по аннексированной стране. Теперь их можно было заметить даже на достаточном отдалении от Праги. Всё оставалось относительно неплохо только в газете, мирно лежащей на коленях Яна.       Он опустил на неё взгляд, затем осторожно свернул и убрал в сумку. Довольно на сегодня воспоминаний, стоит окунуться в чёрствую реальность. Лучше смотреть в окно, видеть нечто настоящее, чем тешиться мечтами о прошлом, говорил себе Ян, а затем снова постепенно возвращался к жизни, о которой теперь все могли только вспоминать. Настоящее носит чёрные мундиры и готово застрелить за малейшее неповиновение. Да какой там, просто застрелить.       Только подумав о том, что теперь придётся терпеть немецкие рожи каждый божий день, Ян вздрогнул. Он поёрзал, закинул ногу на ногу и углубился в раздумья, относящие его далеко отсюда, на целые годы назад. Но даже в глубинах собственного сознания слышалась противная, писклявая до невыносимости мысль, что где-то там, в Германии, возрождалась из пепла поражения самая настоящая бомба замедленного действия. И её никто не воспринял всерьёз, даже спустя столько лет. Сейчас же некуда было спрятаться от проклятых немцев. Теперь они умудрялись жить в голове каждого.       Солнце скользило к земле, окрашивая небо в багряные пятна кровавого заката. Через пару часов Ян будет в Праге и в сотый раз подумает, к чему всё это делает. Разве поедет здравомыслящий человек в город, чей новый протекторат в первый же день назначения велел расстрелять всех заключенных? В город, где само имя этого человека произносят с опаской, полушёпотом, потому что кто его знает, может, он действительно всё слышит, как говорят в Германии. Проверять чехам больше не хочется, они и так умирают по его прихоти.       Люди мечтают сбежать из Праги, ведь только немцем там хорошо. А если немцы считают себя выше всех, то к чему бы обычным чехам считать их людьми? Поэтому люди мечтают сбежать, а немцы нет. Так рассуждает Ян, невольно сжимая ладони в кулаки. Он думает, что подобные мысли недалеко уходят от самой идеологии захватчиков, но больше не может скрывать свою злость. Она бьётся в оковах отчаяния и бессилия, и некому её освободить, направить в нужное русло. Свобода задыхается в тисках.       Кубиш считает, что скоро их всех подвергнут той же участи, что и евреев, но не позволяет скверным догадкам сорваться с уст, напугать всех, кто может это услышать. В конце концов, может, и слухи о том, что делают с евреями, не взаправдашние. Они ведь не могут действительно поступать так с ними? Все догадываются о жестокой правде, никто только не готов её услышать. Но в Праге уже услышали. Каждый там получил весьма суровый урок и предпочёл смолчать. Должно быть, это что-то значит.       Ян Кубиш едет в Прагу не потому, что он самоубийца. Он просто искренне уверен, что нужно быть рядом с семьей в самый отчаянный момент жизни, раз уж не получается сопротивляться. Кто же виноват, что его брат принципиально отказался покидать милый сердцу город смерти. Будь их родители живы, он ещё мог передумать, прийти к соглашению с собственной совестью на допустимую сентиментальность и попытаться вырваться из лап хищника, но в реальности у Рудольфа не было причин так делать. Даже наоборот, были причины остаться. А поскольку Ян постоянно высказывал свои самые ужасные подозрения, тот и позвал его в Прагу. Со злости, нежели из-за большой братской любви. Мол, давай, приезжай и уговори меня сбежать отсюда. Кто же знал, что Ян, переполненный пессимизмом, нечеловеческим страхом, действительно найдёт в себе мужество, чтобы вернуться в город. Он так стремился покинуть его на пороге надвигающегося немецкого урагана, а теперь возвращался. Ох уж эти офицеры. У него, несомненно, тоже есть тайная причина, почему он принял это решение, только ещё даже сам как следует её не обдумал. Ян действительно боялся.       Должно быть, Рудольф чувствовал себя немного виноватым. Должно быть. На деле же у него сложились определенные планы касательно брата, точно так же желающего справедливости и свободы, как он сам. Только Ян умудрялся скрывать эти чувства в себе, раз не знал, во что их выразить. Рудольф же нашёл способ, но всему требуется своё время.       Поезда больше не приезжают поздно. Исключением может быть только незапланированный визит кого-нибудь важного, но обычно птицы подобного полёта предпочитали самолёты. Удивительно, что именно Яну и остальным так не повезло в дороге. Несколько часов они стояли под чрезмерно жарким осенним солнцем, пока машинисты спорили, в чем заключается главная проблема незапланированной остановки. К счастью, с этим они разобрались до того, как их могли отказаться пускать в Прагу, и до того, как пассажиры, и без того переполненные страхом или надуманной самоуверенностью, сварились заживо.       Ночь осторожно накрыла тёмным звёздным небом пышную Прагу, и угрожающе быстро приближалось время комендантского часа. На самом деле, оставалось ещё целых полтора часа в запасе, но даже Рудольф, обычно слишком самоуверенный, нервничал, стоя на перроне вместе с остальными обеспокоенными гражданами.       Когда вдалеке он разглядел огни приближающегося состава, то выдохнул и немного расслабился. Теперь главное, чтобы Ян действительно доехал, а не спрыгнул по дороге, решив, что Прага — это слишком. Старший брат вряд ли бы удивился, поступи он так. Скорее, разочарованно вздохнул. Какая жалость, что Ян предпочитает бороться с врагом не лицом к лицу, не на его территории, а где-то в тылу, на задних рядах выстраивать маловероятные в исполнении планы. Рудольф не слишком хорошо знал своего брата, иначе наверняка был бы в курсе, что Ян пытался сбежать во Францию, а оттуда уже, если повезёт, в Англию, к чехословацкому правительству. Жаль, что ничего не вышло. Теперь же Ян не мог себе позволить так просто бросить единственного родного человека, возможно, наивно полагая, что сама судьба предостерегла его от такой ошибки.       Остановился вечерний поезд, из него гурьбой повалили люди, желающие оказаться где угодно, но не прямо сейчас в этом городе. Хотя, кажется, несколько счастливых и самодовольных немцев всё же попались на глаза Рудольфу. Должно быть, приехали к своим живым родственникам, которым ничего не угрожает. Слепая злость мелькнула и пропала. Никто не виноват, что родился арийцем — или как они там себя называют — или кем-то другим. Почему только звери не могут осознать этого?       — Рудольф!       Он обернулся и поспешил к Яну, уже выбравшемуся из поезда. На плечах высокого бывшего служащего чехословацкой армии весел относительно небольшой рюкзак, очень похожий на тот, что когда-то Рудольф ему подарил, но в полумраке невозможно было точно удостовериться, а у ног лежала сумка, набитая, скорее всего, всяким барахлом, предназначенным для старшего брата. Тот бы не удивился, зная о любви младшего всё своё отдавать, как он считал, нуждающихся. Убедить его, что в Праге всё ещё не настолько плохо, у Рудольфа не получилось.       — Братец! — Рудольф не мог скрывать, что был рад наконец-то вновь встретиться с ним. Пусть и в такое опасное время, детали не столь важны. Он проигнорировал протянутую руку Яна и просто обнял его, считая это куда более уместным для родственников, не видевшихся едва ли не целый год. — Ну, как добрался?       Младший Кубиш выглядел не так уверено, как переполненный странной радостью старший. Рассеянный взгляд старался охватить всех и каждого, но в итоге его слишком замывал приставучий шёпот страха. Он здесь жил в каждом, кому-то лишь удавалось игнорировать его достаточно долго, пока не окажешься дома. Это не значит, что ты будешь в безопасности, но по крайне мере не на виду.       — Нормально, — кратко бросил Ян, мельком взглянув на прошедшего совсем рядом немца. — А тут как… обстановка?       На ломаном чешском объявили, сколько осталось до комендантского часа. Рудольф подхватил сумку Яна, несмотря на возмущения, и двинулся в людском потоке к выходу.       — Какая может быть обстановка в Праге? — позволял себе говорить старший не вполголоса, потому что вокруг шумели остальные. — Выживаем. Я удивлен, что ты решился приехать.       — Сам не знаю, зачем согласился, — буркнул Ян и поправил немного съехавшую шляпу.       — Врёшь, братец, — констатировал факт Рудольф. — Ты просто соскучился. Ну ещё твою армейскую задницу всегда тянет на приключения. А тут их всегда полно, пусть и смертельно опасных, но тебе-то не привыкать, да?       Они спустились по лестнице, вырвались из тесного потока людей, мгновенно одиночно теряющихся на полупустых улицах. Оставался час до того, как немцы выйдут патрулировать их город.       Рудольф шагал быстро и решительно, подстегиваемый желанием поскорее оказаться дома, в стенах, хоть немного дающих призрачную надежду на безопасность. Ян же поравнялся с ним, не желая отставать. Выхватить свою сумку у него не получилось, брат лишь взял её в другую руку.       — Это не приключения, — покачал головой бывший офицер, — а злоключения.       — Да брось ты, — весело хохотнул Рудольф. — Ещё даже ни на что не нарвался, а уже причитаешь.       — Я не…       — Как дела на воле? — задал действительно интересующий его вопрос старший брат.       С минуту Ян молчал, будто пытаясь вспомнить, о какой воле говорится.       — Деяния Гейдриха заметны теперь не только в Праге, — последовал содержательный ответ.       Слабо освещали дорогу уличные фонари в полуночном мраке. Теперь братья не осмеливались нарушить наступившую тишину; обоим хотелось оказаться в домашних стенах как можно скорее. Рудольф смотрел только прямо или под ноги, стараясь не наступать в редкие лужи на тротуаре. Ян же невольно заглядывался на объятые злополучным молчанием здания, грозно нависающее над запоздалыми людьми. Прага, такая мистическая и потрясающая, за считанные месяцы, а то и недели, дни, превратилась в грозного палача. Больше ни к кому не был благосклонен теплый, родной чешский город. На каждого теперь он смотрел с пристальной внимательностью, будто пытался зацепиться за что-то, выудить малейшую причину, дающую право уничтожить мирного гражданина.       — Да уж, теперь чувствуется, что этот город принадлежит нацистам, — тихо, почти шёпотом произнёс Ян.       — Не говори об этом на улице, — буркнул Рудольф, привыкший всегда следить за своим языком в столь напряжённое, неспокойное время. — И не засматривайся, шагай быстрее. Я потом расскажу, о чём всегда следует молчать, даже если ты думаешь, что находишься один.       — Тут и так многое понятно.       — Нет, Ян, — вздохнул старший так, будто прожил целую жизнь и теперь собирался поведать непутёвому внуку секрет мироздания, — всё намного сложнее, чем может показаться. А теперь тихо, мы почти пришли.       Они завернули за угол, прошли ещё немного вдоль жилых домов, из окон которых лился обжигающий свет, с трудом сдерживаемый плотными шторами, и наконец оказались на месте, перед точно такой же небольшой двухэтажной постройкой. Поднялись по новенькой лестнице на крыльцо и, подождав мгновение, пока Рудольф возится с замком, зашли внутрь.       — Первая дверь направо, — указал старший, увидев секундное замешательство на лице Яна.       — Ты не говорил, что переехал.       Он бросил взгляд на винтажную лестницу, думая лишь о том, сколько здесь живет народу и как много из них стукачи. Как будто нарочно дом притаился, замер, разглядывая нового постояльца. Невиданный воображению облик всевидящих очей гестапо невольно возник в сознание, как бы стараясь разрядить обстановку и напомнить, что Ян перебарщивает, но даже его пессимистичный офицер воспринял всерьёз. Никто не знает, кем будет твой завтрашний палач.       — Прости, мама, впредь всегда буду тебе всё рассказывать, — лишь усмехнулся Рудольф и вручил брату ключи. — Давай, открывай, успеешь осмотреться. Тебе ещё жить здесь бог знает сколько.       — Мы отсюда уедем, — твердо произнёс младший, прежде чем начать возиться со старым замком.       Стоявший за его спиной Рудольф позволил себе мягкую улыбку, какой обычно награждают детей, когда те рассказывают о своих заветных, несбыточных мечтах, но взрослый не хочет их разочаровывать реалиями жестокого мира.       — Нам некуда уезжать, Ян. Так что я рассматриваю только вариант остаться и бороться. Чего ты там возишься?       — Да сейчас, — пропыхтел Ян, с силой оттягивая дверь на себя и поворачивая тугой ключ. — Это бомбоубежище что ли?       — Скорее, просто его жалкая копия, — горько усмехнулся Рудольф и, когда брат наконец справился с ржавым замком, быстро прошёл внутрь. — Ну что ж, располагайся. Надеюсь, офицеры нынче не зажрались и не будут против сна на диване.       — Офицеры нынче чему угодно рады.       И Ян был невероятно прав, ведь чехословацкую армию распустили в первый же день оккупации. Выброшенных в небытие солдат разбросали быстро по заводам, не слушая их возмущений. Против новой политики? Стоит поговорить об этом с нацистами, предварительно вырыв себе могилу, раз уж сбежать у тебя не получилось.       В представшей взору квартире с высоким потолком и широкими окнами, плотно занавешенными шторами, было на редкость чисто. На редкость здесь неуместно, потому что Ян прекрасно знал своего брата, вечно где-то шляющегося и отнюдь не домашнего человека. Он обычно уходил рано утром, предварительно разбросав вещи, которые мог не собирать с пола несколько дней, и приходил поздно, в лучшем случаем достаточно трезвый, чтобы хотя бы не споткнуться о что-нибудь, упавшее с полки. Но то было давно, дела давно ушедших лет. Да и обстановка достаточно скудная для самоуверенного холостяка. Ян скинул рюкзак с плеч, осторожно поставил рядом со шкафом в прихожей.       Вопреки ожиданиям, не обнаружилось хлама и в других комнатах, зато нашёлся целый ряд семейных фотографий в гостиной. Ян невольно остановился, любуясь ими и с трудом сдерживая грустную улыбку.       — Что, предаёшься воспоминаниям? — усмехнулся Рудольф, возникший будто из ниоткуда за спиной брата. — Или офицеру надо всё проверить?       — И то, и то, — не отвлекаясь от поверхностных рассуждений, бросил Кубиш. — Ты здесь разве живёшь? Не вижу привычного беспорядка. Всё так вылизано… А как давно ты стал настолько сентиментален? — он кивнул на фотографии.       Рудольф, опёршийся на дверной косяк, вальяжно произнёс:       — Просто теперь всё изменилось. К тому же, ты был прав. Я недооценивал семью. А насчёт того, что здесь слишком чисто: нет смысла хранить много всего, когда…       — У тебя появилась женщина? — резко обернулся Ян и, прищурившись, с полуулыбкой уставился на брата. Тот презрительно фыркнул.       — Женщина. О чём ты только мечтаешь, брат? Мне бы лавку отстоять, а то эти немцы совсем оборзели. Какое уж тут дело до женщин.       — А что немцы-то? — наконец Ян скинул пиджак, лёгким жестом бросил его на кресло, сверху положил шляпу. Пожалуй, если присмотреться, дома не так уж и чисто, но для Рудольфа это всё равно как-то призрачно красиво. Пытается произвести впечатление или собственное дело сделало из него прилежного человека?       — Немцы забирают самое прибыльное, а мы должны довольствоваться какими-то собачьими пожитками, — злобно фыркнул Рудольф, внезапно став крайне серьёзным.— Мужчины все должны быть заняты, иначе их забирает гестапо.       — И что делает?       — Риторический вопрос, Ян, — вздохнул брат, затем достал из кармана портсигар и спички. Жестом предложил Яну закурить, тот вяло согласился. — Что может делать гестапо?       — Ну, они изобретательны в своих пытках, — неторопливо Ян сделал первую затяжку. Сам же он слишком давно не мог себе позволить тратиться на сигареты. Приятный вкус на удивление добротного табака навеял давно забытое умиротворение.       Рудольф кинул на брата задумчивый взгляд и кротко усмехнулся. Должно быть, вспомнил, что тот не слышал и половины тех историй, которые вкушала Прага.       — Смысл всегда один, — довольно равнодушно произнёс он. — В основном. Редко кто выбирается живым.       — Они ведь не должны быть такими тварями, — сам не понимая, от чего, усомнился Ян в словах, которые сам себе повторял каждый день. Рудольф посмотрел на него с непониманием. — Ну, я имею в виду, что они не могут убить всех. При всём желании.       Немного нервный, хрипловатый смех Рудольфа эхом прокатился по тихой квартире. Его забавляли наивные предположения Яна. Несомненно, он осознавал угрозу, но вряд ли представлял её должные масштабы. Ну ничего. У него ещё будет время всё узнать.       — При всем желании, — повторил Рудольф, не прекращая посмеиваться. — Ты плохо их знаешь, Ян. Особенно их главного. Чем больше крови, тем мы послушней. Думаю, он так и рассуждает.       При одном упоминании Гейдриха на душе каждого, кто действительно знал, чем славится этот человек (хотя человеком его можно было назвать весьма условно), становилось невыносимо тяжко и веяло почти могильным холодом. Ян лишь приблизительно знал о нём и вряд ли хотел знать больше. Достаточно лишь один раз услышать, как каждый день раздаются выстрелы на полигоне, чтобы понять, для чего действительно здесь этот тип.       — Никто не знает, что в голове у Гейдриха, — мрачно произнёс Ян, дрожащими пальцами поднося сигарету к губам.       — От этого должно быть жутко даже самим нацистам.       — Да кто их знает, — обреченно вздохнул младший Кубиш. — Ладно, думаю, это не самая приятная тема для разговор на ночь. Я жутко устал и хотел бы поспать.       — В Праге не высыпаются, — как-то отстранённо изрёк Рудольф и отправился на кухню затушить сигарету. Ян последовал за ним, — в Праге считают дни до ареста.       — Прекрати уже, Руд. Мне меньше всего сейчас хочется думать о том, куда я приехал. Всё из-за тебя.       — Я тебя особо даже не звал!       — Нет, но ты прекрасно знал, что я не смогу долго уговаривать тебя в письмах. Ты должен уехать отсюда и…       — Пойдём, я выдам тебе постельное бельё, — сухо перебил его брат и демонстративно прошёл мимо, в свою комнату, оставив оторопевшего Яна наедине с пустой кухней.       Пожалуй, они действительно разберутся со всем утром. Кубиш подошёл к окну, немного отодвинул шторку и выглянул наружу. По мёртвой улице, окроплённой холодным летним дождем, шагал немецкий патрульный. Ян тут же инстинктивно отшатнулся.       — Ужасные времена, — пробормотал он, пытаясь оправдать чрезмерный страх самому себе. — По нашим улицам теперь ходят какие-то высшие животные.       — Только при них такое не говори, — в Яна полетел комплект белья, который он чудом сумел поймать. — Отличная реакция! А теперь спокойной ночи. Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее.       — Например, смерть нацистов.       Рудольф не смог сдержать улыбку.       — Неплохо, — кивнул он, мысленно себе представляя всю прелесть этого зрелища. Какая жалость, что некоторые мечты не сбываются в мгновение ока. — Может быть, мы ещё сможем увидеть нечто подобное.       Ян лишь печально повторил «может быть», а затем направился в гостиную. Накопившаяся за день очередной нервотрепки усталость вместе с одним фактом приезда в город, на чьих улицах вальяжно прогуливалась смерть, словно вырисовывая замысловатые фигуры дьявольского плана, давали о себе знать. Изнурённая, беспокойная душа патриотичного чеха рвалась на свободу, куда-то далеко, где он может пригодиться. Ян слышал, что кто-то всё же сумел сбежать в Англию. Теперь их сопротивление сосредоточено там. Ну разве это не до боли смешно? Робкая зависть давала о себе знать.       Он надел наволочку на подушку, рассеянно кинул её на диван и принялся заправлять пододеяльник, по-прежнему думая о своём.       Проклятый немец, толком никому раньше не известный, сумел уничтожить их сопротивление так быстро, что становилось стыдно от одних мыслей об этом. Разумеется, ещё кто-то остался. Яну хотелось бы в это верить, но теперь к ним совершенно точно не примкнуть, не после того, как шпионы гестапо раздербанили всю систему, выдали большинство и расстреляли. Нет, теперь сопротивление должно быть крайне осторожно. Если оно есть.       Тяжело вздохнув, Ян быстро разделся, с тоской поглядел на сумку, покоящуюся на кресле в другом конце комнаты. Пожалуй, пижама — не самое главное сейчас. С этой мыслью он рухнул на диван и закутался в пуховое одеяло.       Где-то за окном по-прежнему бродили солдаты, лениво покуривавшие и внимательно наблюдающее за тихой, как на кладбище, улицей. В пыточных гестапо от боли нечеловеческим криком вопили несчастные, может быть, ни в чем не повинные люди, но всем было плевать, кто в чём виновен, и выбивания признаний продолжались снова и снова. Никто не знал наверняка об этом, но каждый догадывался, сидя у себя в уютной квартире и готовый мгновенно вскочить от любого шороха. Ночью над Прагой на тёмно-синем покрове неба сияли яркие звезды, но больше никто не смотрел на них, а если и смотрел, то только с тихой мольбой, с безумным желанием оказаться где-то далеко отсюда, так далеко, чтобы никто не смог найти. Ночью в Праге жизнь останавливалась под чутким караулом солдат, но беда в том, что слишком многие могли попросту больше не проснуться.

***

      Один из самых худших дней в жизни Яна начался с крика в ухо: «Вставай, сонька!» — и удара по голове подушкой. Может быть, Рудольф и был старше его всего на год, но иногда создавалось чувство, что, наоборот, младше и лет так на пятнадцать.       — Придурок, — пробормотал варварски разбуженный чех и попытался вольным жестом достать до старшего, но тот уже хохотал где-то вдалеке. — Который час?       — Почти восемь, — торжественно объявил Рудольф, а затем резким жестом распахнул плотные шторы. Солнечный свет был столь же неумолим и бесстыден, как и старший брат, и спрятаться от него оказалось так же непросто. — Самое время немного пройтись по городу. Найти тебе подработку, к примеру. Ну, или справку подделать на худой конец, посмотрим, как пойдёт дело. Эй! — обернувшись, он возмутился: Ян посмел отвернуться и укрыться с головой одеялом. — Уважаемый, нас ждут дела! Не собираюсь из-за тебя открываться позже.       — Торгаши все такие противные или ты особенный? — проворчал из-под одеяла Ян, прежде чем предпринять попытки вылезти на волю.       — Я Кубиш, — почти с гордостью выдал старший и скрылся на кухне, откуда и договорил: — А мы все либо торгаши, либо противные.       — Неправда! — парировал Ян, потянувшись.       — Правда, правда, Еничка, — нарочно ласково назвал его брат; послышался треск скорлупы и лёгкое шипение масла. — С природой не поспоришь.       — Скорее, с тобой, — побеждённо фыркнул младший.       Сломленный и невыспавшийся Ян, всю ночь просыпавшийся от странных кошмаров, ловко сменяющих друг друга, явно выглядел не лучшим образом, и даже холодная вода не смогла исправить ситуацию. Он упорно глядел на себя в зеркало ванной, пытался придать лицу не вид свежего трупа, но ничего не получилось. Похоже, его душевное состояние решило вылезти наружу именно в Праге. В том самом городе, где именно за это можно оказаться в гестапо.       «Чему быть, того не миновать», — обречённо вздохнул Кубиш и поплёлся на кухню.       — А что за справка? — только сейчас он припомнил слова брата.       Рудольф что-то напевал под нос, пока наливал чай и не спешил отвлекаться. Он кивнул Яну на стол и, только когда допел последнее строчки, ответил:       — Если не работаешь, то лучше бы обзавестись справкой о своей непригодности. Иначе поймают немцы, и поминай как звали. Штрафы неимоверные за тунеядство.       — То гестапо забирает, то штрафы… определись уже, — сонно буркнул Ян.       Кухню постепенно заполнял приятный аромат, и невольно бывший офицер облизнулся, глядя на жарившуюся яичницу. Если не выходить за пределы квартиры, даже не сказать, что в Праге сейчас так плохо. Безмятежный торговец, когда-то удачно провернувший сделку с невнимательным начальником, продолжал роптать над заварным чайником, будто это было крайне важно. Ян лишь усмехнулся. Из таких неприглядных мелочей складывается целая жизнь, и почему-то вечно что-то способно её омрачить. Когда-нибудь на их веку будет счастье. Кубиш тоскливо вздохнул, вспоминая, как в детстве мать говорила нечто подобное.       «Когда-нибудь мы будем счастливы», — говорила она. Тогда заканчивалась Великая* и очередная бессмысленная война, демонстрирующая неумение людей, стран слышать друг друга. Сейчас на их глазах началась ещё одна, и, пожалуй, самым главным остаётся вопрос: кто же победит сейчас?       Ян вздрогнул, когда Рудольф с шумом поставил перед ним наполненную тарелку.       — Чёрт, забыл, что горячо, — прошипел старший, но тут же вновь изменился в настроении, вежливо пожелал приятного аппетита и сел напротив.       Растерянно, потому что слишком резко вернулся в реальный мир, Ян кивнул и тихо поблагодарил. Он уставился в окно, в которое со стула можно было увидеть только крыши дальних домов, и думал, как много из людей, живущих там, просто не увидят мирного неба. Сердце Кубиша разрывалось на части уже в сотый раз, а он по-прежнему ждал, когда же это перестанет быть так болезненно.       — Ешь быстрее! Говорю же, дел много, — сам Рудольф живо уплетал всё за обе щеки, ещё и умудряясь закусывать хлебом и запивать.       — Не сильно-то и хочется на улицу, — Ян тщетно попытался ускориться, но до брата ему было далеко.       — Фто поделать, — не прожевав, ответил он. — Придётся, Еничка.       — Прекрати меня так называть.       — Почему? — Рудольф поднял на него заинтересованный взгляд, хотя и о еде не забывал. — Тебе же нравится вспоминать прошлое, — видя недоумение на лице младшего, он безразлично пояснил: — Я нашёл старую газету в твоей сумке. Ты не меняешься.       — Ты рылся в моих вещах?!       — Просто проверял, не шпион ли ты! — самым невинным тоном ответил Рудольф, подняв руки так, будто сдаётся, а затем легко рассмеялся. — Да расслабься, братец. Все же свои. Я проверил, теперь ты тоже.       Покрасневший от гнева Ян не собирался всё обращать в шутку. Он продолжал злобно глядеть на наглеца, пока тот явно веселился. Проклятье, почему в одной семье рождаются такие разные люди, обречённые потом всю жизнь маяться друг с другом?       — Рудольф Кубиш, ты просто урод, — сквозь зубы процедил бывший офицер.       — Зато уверен, что ты не за нацистов, — равнодушно парировал старший.       — Как ты вообще посмел думать, что я могу быть за этих мразей?! — не смог сдержаться от повышенного тона обычно спокойный и сдержанный Ян.       Сидящий напротив хозяин квартиры невинно пожал плечами. Ему, похоже, было глубоко наплевать на задетую честь младшего брата. Для него случившееся действительно было необходимой проверкой, и ничего необычного или выходящего за грань дозволенного он в этом не видел.       — Если тебе станет легче, я могу притвориться, что очень сожалею, — Рудольф специально сделал упор на слово «очень», подчеркивая, насколько Ян глупо себя ведёт в его глазах.       — Да пошёл ты, — в сердцах произнёс брат, бросил вилку и вышел из-за стола. Только с утра пораньше терпеть выходки Рудольфа ему не хватало.       — Эй, а кто посуду будет мыть? Я готовил, между прочим! — оставшись один, он договорил уже в пустоту: — И, видимо, мне же мыть. Да ладно тебе, Ян, — Рудольф с трудом заставил себя отправиться вслед за младшим братом, так как портить отношения с самым близким человеком в данный момент было совсем ни к чему. Он нашёл его одевающимся в гостиной. — Ян, не дуйся.       — Отвали, — холодно бросил младший, даже не соизволив обернуться на голос. Он педантично пытался разгладить руками немного помявшуюся в дороге рубашку, хотя всё же немного к этому оказался причастен и Рудольф, беспощадно порывшийся в вещах.       — Тебе всё равно со мной жить, так что придётся и разговаривать, — просто констатировал факт старший. — Хотя… могу познакомить тебя с Терезой. Она живёт этажом выше и, должно быть, обожает солдат.       — Ты откуда знаешь? — без особого интереса спросил Ян, уже смирившийся с немного измятой рубашкой и принявшийся убирать с дивана постельное бельё.       — Часто водит, — со знанием дела цокнул Рудольф и, когда младший наградил его презрительным взглядом, добродушно рассмеялся. — Я забочусь о тебе, между прочим. Как давно ты…       — Рудольф, я в тебя сейчас кину этим подсвечником, — указал на первую попавшуюся на глаза вещь Ян.       — Понял, значит, давно.       Только то, что Рудольф успел шмыгнуть за дверь, спасло его от выполненного обещания младшего брата. Тот очень не любил говорить о своей жизни со всяким, кого она никоим образом не касалась, а старший не упускал возможности сыграть на тонкой душевной терпимости. Выждав с минуту, он заглянул в гостиную:       — Вражда враждой, но всё же давай серьёзно, — как ни парадоксально, Рудольф посмеивался в этот момент, — нам нужно побыстрее со всем закончить. Работу мы тебе вряд ли найдем сегодня, но хоть попытаемся. Я уже присмотрел пару местечек.       Всё ещё не оправившийся от злости Ян бросил на него испепеляющий взгляд. Ничего с подросткового возраст между ними как будто не изменилось. Всего лишь постарели на десять лет, да и это совсем не проблема для Рудольфа, вечно молодого засранца.       — Больше никогда…       — Никогда, Ян, конечно, — важно согласился старший, вновь одарив братца сиянием поддельной вежливой улыбки. — Давай быстрее! Мы и так потратили много времени на препирательства.       Не дав Яну возможности высказываться, он скрылся из виду, тем самым оставив брата крайне недовольным из-за странного ощущения нечестной игры. Рудольф никогда не отличался ни манерами, ни чувством меры, с чем Ян почти примирился, но порой реагировать без лишних эмоций на его подколы становилось всё сложнее в силу потраченных в пустоту за последняя время нервов. В сердцах бывший офицер выругался, проклиная тот день, когда принял малодушное решение приехать в Прагу, прекрасно зная, что в этой поездке риск потерять больше, чем приобрести, невероятно высок. Что ж, возможно, брат дороже собственных нервов.       Поборов мелочное желание изучить город лишь из окна, Ян всё-таки оделся и вышел в холл, где его уже ждал по своему обыкновению весёлый брат. Предстояла не самая радостная экскурсия. Оставалось лишь несмело надеяться, что хотя бы немецкие солдаты её не испортят.       Стоило только выйти на улицу, как Яну почудилось, что город будто преобразился всего лишь за несколько часов. Мрачные в своей гробовой тишине улицы, на которых вышагивали вражеские сапоги, заволокли люди, вполне себе реальные и будто бы без особых жизненных трудностей. Кто-то был навеселе, кто-то с угрюмым выражением лица предвкушал грядущий тяжёлый рабочий день, а кто-то всё-таки был немецким солдатом. Последние бродили обычно парочками и непременно в приподнятом настроении, ведь грустить им было не от чего.       Рудольф увлёк брата в толпу торопящихся людей и попутно принялся объяснять, как стоит вести себя, если не повезло на пути встретить немца. Говорил он это таким тоном, будто Яну исполнилось вовсе не двадцать семь, а максимум десять лет, но, стараясь не обращать внимания на причудливую манеру брата всегда объяснять всё менторским тоном, младший Кубиш всё-таки слушал. Это были полезные сведения, даже несмотря на то, что люди, невольно улавливающие вырванные из контекста фразы, оборачивались на них, а иногда и награждали удивлёнными взглядами. Лишнее внимание Яну не нравилось, и время от времени он пытался намекнуть Рудольфу говорить тише. Иногда получалось, особенно если люди вокруг редели, превращались в редких прохожих, но чаще Рудольф лишь отмахивался и продолжал в той же манере.       Достаточно неловко было, когда Ян словил на себе презрительный взгляд какой-то молодой немки (несомненно, именно немки, потому что мало кто из чешских девушек теперь может позволить себе одеваться так броско и дорого). Рудольф как раз говорил о том, как трепетно нацисты относятся к своим догмам и женщинам, что в принципе для них одинаково ценно.       — Особенно для их уважаемого Гейдриха, будь он…       Ян с предельно серьёзным выражением лица легко ударил брата по груди тыльной стороной ладони, чтобы тот не устроил им злоключений на ровном месте. Видевшая всё немка лишь хмыкнула и продолжила идти дальше, на что младший Кубиш мог всего лишь мысленно выругаться. Теперь ещё и при особых дамах надо держать себя в руках.       — Эй, что не так? — удивлённо воззрился на него старший.       — Пялилась какая-то немка, — коротко пояснил Ян. — Так что веди себя приличней, пожалуйста.       — Можно подумать, я тут своё чешское хозяйство ей показываю, — надменно фыркнул Рудольф. У Яна чудом не покраснели от стыда уши. — Так, на чём я остановился? Хотя повторить ещё раз будет не бесполезно, раз уж начали: не трахай немецких женщин, проблем не оберёшься. Правда, ты не знаешь немецкого, так что проблем и так не возникнет.       — Meine Kenntnisse sind genug, um jemand gebraucht zu verführen**, — не смог удержаться от усмешки Ян.       Секунду брат пребывал в лёгком недоумении, а затем и вовсе рассмеялся:       — Ты что, знаешь немецкий? Серьёзно?       — Ein Bisschen***, — продолжал в том же тоне довольный младший.       — Да прекращай уже, лингвист! И как давно?       — Ну, вообще-то, пару лет точно. Не знаю, почему ты не в курсе.       — Мой хитрый младший братишка, — в порыве смешанных чувств Рудольф приподнялся на носочки и взъерошил аккуратно уложенные волосы. Выругавшись, Ян отпихнул его и предпринял тщетные попытки вернуть причёску в прежнее состояние. Судя по насмешливому взгляду какого-то прохожего, получалось неважно. — А ты точно на гестапо не работаешь?       — Ведешь себя как ребёнок, — устало фыркнул Ян.       — Если будешь серьёзным слишком долго в эти времена, то рискуешь сойти с ума, — не унимался развеселившийся Рудольф, но в следующую же минуту его настрой внезапно сменился. Он склонил голову к груди, сделав вид, что почёсывает нос, и кратко пояснил: — Какая-то немецкая свинья в форме появилась на горизонте.       Ян собирался было повернуться, чтобы понять, откуда нарисовалась угроза, но Рудольф больно вцепился в его плечо, вынуждая пригнуться.       — Не вздумай смотреть! Ты безработный и без справки, а такие проблемы нам не нужны.       — Мне кажется, вспоминаешь ты о том, что мне нужна работа, только когда видишь солдат, — отчего-то вполголоса произнёс раздраженный Ян.       — Да успеем мы со всем разобраться, — добродушно хохотнул Рудольф, ослабляя хватку, чем позволил младшему выпрямиться. — К тому же, мне лучше бы с тобой пойти, а то приезжих тут не любят.       — Не понял, — изумлённо уставился на него Ян. — И что прикажешь мне весь день делать?       — Ну… историй у меня хватит до вечера, — задумчиво протянул брат, но поняв, что этим вряд ли удастся воодушевить братца, неохотно добавил: — Ладно, вижу, ты меня готов задушить прямо сейчас. Давай закончим с экскурсией и…       — Ты её даже не начал.       — Закончим с экскурсией, — специально подчеркнул сказанное Рудольф, — поторчишь немного в лавке и пойдём разбираться с работой. Я надеюсь, что связи в этом городе ещё хоть что-то значат.       Ян не желал спрашивать, что произойдёт в противном случае. К тому же, вряд ли он хотел знать это, ведь главным в подобных ситуациях было только одно слово: гестапо. Скоро оно превратится в страшилку, атрибут легенд, если ещё таковым не стало.       Ещё несколько минут они шли по узким центральным улицам, избегая пересечений взглядов с немецкими солдатами — слишком весёлыми, чтобы портить себе настроение кислыми чешскими рожами — да и в принципе стараясь не привлекать чужого внимания. Ян априори не любил быть на виду, а для Рудольфа умение обойти ненужные контакты стало синонимом слова «выживание».        Грозные здания нависали над ними, будто собирались своей утренней угрюмостью задавить нерадивых чехов. Как можно жить в городе, в котором ощущение скорой смерти тебя не покидает? Ян перевёл взгляд на идущего чуть впереди Рудольфа, в очередной раз что-то бубнящего себе под нос. Может быть, он чрезмерно весел потому, что пытается унять бьющий о стенки хрупкого тела страх? Ян не мог вспомнить момента, когда его старшему брату было бы страшно, но здесь, в городе, чьи призраки носили имена несправедливых жертв репрессий, перед всепоглощающем ужасом никто не мог выстоять. Бой неравный и тяжёлый с собственной выдержкой и совестью. Рудольф просто умело держался на людях, и практически каждый делал то же самое. Стоит только приглядеться к спешащим прохожим, чтобы разглядеть на их бледных лицах тонкое, изящное в своей скрытности в глубинах глаз беспокойство, перестающее в животную панику при приближении врага. Только немцы не боялись. Они светились изнутри гнилой радостью, и никто в целом мире не мог заставить их усомниться в своём превосходстве.       Ощутив, как в душе закипает слегка затронутая ненависть, Ян склонил голову, на мгновение прикрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. Не к чему сейчас устраивать всё это.       — Мы пришли, — объявил Рудольф, остановившись у закрытой лавки. Немного повозившись с поиском ключей, он принялся за замок. Ян в это время, нахмурившись, рассматривал заставленные безделушками витрины.       — Кто-то сюда действительно заходит? — с сомнением поинтересовался он, не отрывая взгляда от безвкусной шкатулки, украшенной самыми различными цветами наперебой.       — Не поверишь, но наши арийские бездари обожают тратить деньги, — усмехнулся старший и отворил массивную дверь. — Дамы вперёд.       — Ох, прекрати уже, — фыркнул Ян и поспешил зайти внутрь, не желая больше находиться на улице. Слишком уж противное ощущение преследовало его, будто кто-то невидимый следует по пятам, пристально наблюдает и записывает каждую неверную мысль, мелькнувшую в голове чеха.       Полутёмная лавка выдавала любовь владельца к незаурядному хаосу. Вещи лежали безо всякой упорядоченности, порой нагроможденные друг на друга в коробках, расставленных по углам, но от этого не менее заметных. Стеклянные витрины лопались от многообразия безвкусицы, и, лишь присмотревшись, можно было заметить интересные, подкупающие взор вещи. У них Ян и остановился, немного пригнувшись, чтобы внимательнее рассмотреть мелкие детали.       — Нравятся подделки? — бесстрастно поинтересовался Рудольф, повернув на одной из витрин табличку. Теперь с улицы можно было заметить написанную на двух языках ярко-красными буквами слово «Открыто».       Осторожно взяв с небольшого бархатного стенда для украшений серебристое кольцо, Ян выпрямился. Он поднёс предмет ближе к глазам, будто желая разглядеть на нём некий дефект, но работа выглядела безупречно, как настоящее серебро. Хотя, можно подумать, Ян разбирался в этом.       — Тебе что, без разницы, что людям продавать?       С трудом протиснувшись между братом и пышной витриной в центре зала, Рудольф скрылся в рабочем кабинете. Через несколько минут он вышел с огромной тетрадью, исписанной практически полностью, и бросил её на стол, раскрыл на странице, где обрывалась последняя запись. Затем полез искать чернила.       — Вообще без разницы, лишь бы не посадили и денег дали, — с улыбкой кивнул старший. — Приглянулось колечко? Это ненастоящее серебро, если тебе интересно.       — А стоит как настоящее, — задумчиво пробормотал Ян и вновь принялся разглядывать предметы на полочках, но теперь уже уделяя больше внимания их ценникам.       — Они все выглядит неплохо, но ты всегда говорил, что… — и вдруг до младшего дошла ужасающая мысль. Он резко развернулся к Рудольф и едва ли не с испугом воскликнул: — Это всё с чёрного рынка?       Тот лишь звонко рассмеялся и покачал головой.       — Нет, Ян, это просто безделушки, но не чёрный рынок. Я не настолько смелый, чтобы рисковать.       — Врёшь, — фыркнул Кубиш, положив на место кольцо. — Ты как раз достаточно смелый.       Рудольф предпочёл пропустить мимо ушей сказанное, как он обычно и поступал с фразами, крайне мало его интересующими.       — Можешь взять, если тебе понравилось. Не переживай, не обанкрочусь из-за одного маленького кольца. Только не советую носить часто. Мало ли из чего оно действительно сделано. Вдруг потом на пальце вечный след останется.       — Какой же ты заботливый, — едва слышно пробормотал Ян, но всё-таки, поддавшись то ли странной секундной злости, то ли лёгкой детской любви к блестящему, взял кольцо и положил в карман брюк. Поделом ему.       — Какой уж есть, — весело улыбнулся старший, а в следующую секунду превратился в важного, солидного продавца. Ян обернулся и увидел целенаправленно идущего в их сторону гражданина. — А теперь будь добр, посиди в другой комнате. Мне нужно работать.       — Ты хотел сказать, окучивать клиента, — с невольным пренебрежением бросил младший Кубиш и послушно проследовал в комнату, заполненную различными бумагами, готовыми в любой момент свалиться с шатких полок. Пожалуй, Рудольф мог создать иллюзию внезапно проснувшейся любви к порядку только дома, на работе же он оставался таким, каким Ян его запомнил с детства.       Кубиш осторожно присел в кресло, надеясь, что здешние завалы не реагируют на человека так остро, как рисовало его бурное воображение, подстегнутое риском оказаться заживо погребённым под кипой бумаг. Но ничего не оставалось, как терпеть эту угрозу, пока за стенкой Рудольф проявлял исключительно еврейские качества. Иногда Ян задумывался, родные ли они братья.       Как говорилось выше, это действительно самый худший день в жизни Яна Кубиша, но худший он отнюдь не потому, что чеху грозила перспектива просидеть в маленькой лавке весь день, рассматривая лишь однотипные безделушки и перекидываясь фразами со страшим братом. И не был бы он худшим, потому что грозил закончится провалом в поиске работы. Всё как раз-таки могло закончится прекрасно, ведь у Рудольфа была договоренность, подкуп, если уж говорить правду. Но они успели лишь обговорить то место, куда хотел старший пристроить младшего. Видный ресторанчик, меняющий официантов как перчатки последнее время. Хозяин, мол, не особо придирается, а вот немцы, любящие туда заглядывать, даже очень обожают прикапываться.       Ян и Рудольф как раз говорили о дальнейшей перспективе, о том, что происходит, и невозможно было не заметить, как воинственно настроен старший, пусть и не служивший в армии, в отличии от скептического младшего. Оба пытались удержаться от лишних эмоций, прекрасно зная, что так только укрепят мнения друг друга и никогда не придут к согласию, но всё же порой срывались.       — Ян, я не уеду отсюда, — в который раз твёрдо повторил Рудольф, быстро делая записи в тетраде учёта.       Стоявший за его спиной Ян в очередной раз измученно повторил избитый вопрос:       — Почему?       — Потому что здесь мой дом! И сейчас в мой дом ворвался какой-то наглый петух и всех клюёт! — не скупился на обидные слова Рудольф. В такие моменты забывались даже самые правдоподобные сказочки про глаза и уши гестапо. — Я не могу просто сбежать.       — Никто и не говорит о «просто сбежать». Есть французское сопротивление, есть…       — Есть Прага, — как никогда серьёзно произнёс старший, перебив его, и развернулся, устремляя тяжёлый взор на практически поникшего Яна. — И эта самая Прага важнее всего, что будет и есть на свете.       — Ты утрируешь.       — А ты не видел всего, что здесь было. После такого не бегут, если ты патриот. После такого мстят.       — Здесь нет сопротивления, Рудольф. Даже оно сбежало!       — Не смей так говорить!       — Ах, ну да, ещё остались жалкие остатки, хочешь сказать? — со злобной иронией выплюнул Ян и продолжил, не дожидаясь, пока на него бросятся с кулаками или рьяно начнут отрицать очевидные (по крайне мере, для Яна) вещи. — Гейдрих всех уничтожил. Он сделал сопротивление до смехотворного бесполезным и жалким.       — Сопротивляться никогда не жалко.       — Только не когда твой враг — он!       — Кто он? Кто? Господь Бог? Нет. Гейдрих всего лишь очередной тиран, коих было сотни, но они все канули в Лету. А значит, и сопротивляться есть смысл.       Ян посмотрел на него удручённо, безо всякой злости. Да, пожалуй, Рудольфа можно было понять, но это не слишком хорошо получалось у его младшего брата.       — Всё гораздо хуже, чем ты думаешь, — тихо произнёс Ян. — Он считает себя богом.       — Но не является им.       — Не должен, по крайней мере. Но сделал всё, чтобы им казаться. Проклятый нацистский клоун.       Рудольф предпочёл вернуться к тетради, а не тратить время на пустые разговоры, коих с братом ещё будет очень много, к сожалению.       — Этот клоун отправит нас на тот свет по щелчку пальцев, так что подумай о вещах, к которым ты призываешь.       Будто Ян никогда раньше не думал, но вновь пускаться в дискуссию совершенно не хотелось ни ему, уставшему от чрезмерно пафосных ответа брата, ни Рудольфу, который собирался не менять свои планы, а как раз-таки впутать в них младшего. Постояв ещё немного в дверном проёме, Ян вздохнул и вернулся обратно в комнату, заваленную бумагами. Только оставшись наедине со своими мыслями, бережно укрытыми повисшей тишиной, он позволил себе тихо выругаться. Разумеется, ещё будут сотни попыток уговорить старшего, если только Ян сумеет подобрать аргументы. Столько всего впереди… И главное, просто быть тише, чтобы тебя не услышали проклятые нацисты.       С недоверием Ян оглядел комнату, а затем едва ли не рассмеялся своей паранойе. Только обозвав Гейдриха последними словами, он подумал о возможных последствиях.       У гестапо нет «глаз и ушей» в каждом доме, лавке или кафе, но у них кое-что получше. Есть пытки, заставляющие людей срывать голос и шептать предсмертные показания, есть шантаж, работающий во все времена с изумительным великолепием. У гестапо есть сила, идея и полностью отсутствует человечность, как и у протектората Богемии и Моравии. А ещё они блестяще выслеживают неугодных, как бы те не прятались. А ведь Рудольф Кубиш сделал многое, чтобы скрыться в растянутой паутине сопротивления, но это его не спасло.       Как только с окровавленных губ человека, находящегося в лабиринтах пыточной бог знает сколько, сорвалось заветное имя и адрес, уже никто не стал церемониться с утратившим годность чехом. В подземелье раздался выстрел, а после судьба Рудольфа была решена в одночасье. Но кто же из нацистов знал, что бонусом им достанется нездешний братец.