Страх и вожделение

      Ян даже до конца не осознавал, на что ему стоит уповать и надеяться. Он сидел в душной, едва освещённой комнате уже несколько часов и окончательно потерялся в происходящем. Не в силах больше смотреть на закрытую тяжёлую дверь, Ян опустил голову, уткнулся лбом прямо в холодный металлический стол и выдохнул.       То ли мечтать, чтобы рёбра не были сломаны, то ли подумать о чём-то большем, но его так измотали за этот бесконечно продолжающийся допрос, что мысли путались, а язык заплетался. Никогда он так много ещё не говорил по-немецки. Казалось бы, приходят и снова заводят одну и ту же пластинку, и неужели для того, чтобы вновь услышать тот же ответ?       Когда дверь снова открылась, Ян с трудом заставил себя откинуться на спинку стула. Удивительно, что гестаповцы просто не избивают его до полусмерти, ведь это в их стиле, насколько знал чех. Пытаются выглядеть приличными людьми? Его бесцельный, незаинтересованный взгляд скользнул по тёмной форме оккупантов. Нет, не может человек даже притворяться приличным, если надевает это.       Это были уже другие люди. Не представившись, один из грозных мужчин уселся напротив, бросил на бледного, изнурённого Яна беглый взор — больше похожий на тот, каким мясники оценивают стоимость мяса за прилавком — и принялся неспешно пролистывать тонкую папку, которую принёс с собой. Второй выглядел намного старше и довольно устало, но это не значило, что он не так опасен. Нацист прислонился спиной к стене, наградил несчастную жертву режима равнодушным взглядом и лишь слабо ухмыльнулся. То ли подумал о чём-то крайне мерзком, то ли злорадствовал.       Кубишу оставалось только ждать, едва дыша от ужаса, вновь вернувшегося к изнурённому чеху. Если им, этим господам в чёрных мундирах, что-то не понравится, то они не поскупятся на кулаки. Иначе зачем теперь их двое? Предательское тело заныло от одних воспоминаний о пережитом несколько часов назад.       — Итак, Ян Кубиш, — медленно, смакуя каждую букву имени и фамилии, изрёк сидящий черноволосый немец. Про себя он, похоже, довольствовался возможностью поиздеваться над неарийцем. Бодрости вновь пришедшему нацисту явно было не занимать, в отличии от его зевающего компаньона. — По-прежнему будешь всё отрицать?       — Я ничего не знаю, — хмуро ответил Ян, у которого в горле пересохло ещё давным-давно, но, разумеется, не просить попить, не надеяться, что кто-то принесёт, он не смел. Говорить становилось всё труднее, но ещё немного, и он сумеет найти в себе силы, чтобы даже кричать. Казалось, эта проклятая форма по умолчанию делала людей жестокими и либо крайне тупыми, либо просто глухими. А, может быть, и то, и другое. — Я правда, чёрт побери, ничего не знаю.       — И что ваш брат работает на сопротивление? — глаза, принадлежавшие человеку напротив, глядели на чеха так холодно, что робкий страх постепенно стал обращаться в слепую, горестную ярость. Они даже не пытаются вникнуть! Сколько можно повторять одно и тоже?!       Но Ян выдохнул, облизнул сухие, чудом не разбитые при задержании губы. Нельзя кричать на немцев, иначе замолчишь навсегда.       — Я не знал, что мой брат работает на сопротивление, — сдержанно произнёс Кубиш. Он старался не глядеть на человека у стены, чей поначалу незаинтересованный взгляд теперь буквально впился в задержанного. Никому не нравилось тратить время впустую, но, похоже, именно этому нацисту, с небольшим шрамом под правым глазом, особенно было не по душе торчать здесь.       — Похоже, ситуация тебя весьма раздражает? — раздался севший голос того самого немца, по началу казавшегося бесстрастным, более спокойным из всех, кто оказывался сегодня перед Яном. Кубиш счёл нужным промолчать, полагая, что это риторический вопрос для развития нелепого монолога нацисткой самовлюбленности и крайней нелогичности. В конечном итоге, он угадал. — Можешь себе представить, ты, никчемный мальчишка, как она раздражает меня? Я вынужден тратить время, силы и всё на тебя. На твои жалкие «Я не знаю», — Ян наконец посмотрел на распыляющегося нациста, думая лишь о том, как человека с таким сиплым голосом ещё держат. Признаться честно, Кубиш хоть и знал немецкий на довольно неплохом уровне, но всё равно понимал говорящего через слово. — И при этом не только я! А сколько сил будет потрачена на одного твоего брата? О, он для нас большая удача, ещё и подельника вместе с ним захватили, и…       — Я не знал, — глупо не сдержался Кубиш. — Действительно ничего не знал. Я приехал…       Немец лишь отмахнулся, устав тратить драгоценные слова на жалкого чеха. А его компаньон, не скрывая змеиного самодовольства, изрёк:       — Мы всё знаем.       — Тогда какого чёрта вы задаёте одни и те же вопросы?! — волна негодования поднялась настолько внезапно, что они трое — и невольный узник, и временные надзиратели — удивились. Ян, подталкиваемый с одной стороны животным страхом, а с другой — желанием хоть умереть, но донести правду, продолжил, говоря с каждой секундой всё громче: — Я на всё ответил. Всё рассказал, как было. А вы снова и снова повторяете одно и то же!       Дряблая кожа послушно легла на контуры морщин, когда обладатель незначительного шрама нахмурился, а затем изрёк своим сиплым, мрачным голосом:       — Рекомендую сбавить тон.       — Рекомендую наконец меня услышать! — отчаянно крикнул Ян, от чьей наглости стоявший у стенки немец даже выпрямился. Ах вот кому уготована участь избивать, но Кубишу стало решительно плевать на свою дальнейшую судьбу. Не то, чтобы он теперь вообще верил в чудесное спасение. — Я приехал в город только вчера вечером, чтобы увидеться с единственным братом. Никаких других планов у меня не было.       Грозный немец намеревался подойти к нему, но сидящий вытянул руку в сторону, останавливая его. Он серьёзно посмотрел на озлобившегося компаньона, а затем всё тем же крайне сосредоточенным взором на Кубиша.       — Могли появиться после того, как…       — Да не говорил он мне ничего! Не говорил!       Безуспешно сдерживающийся немец ударил Кубиша, и тот свалился со стула, и почти в следующую же мгновение дверь в комнату отворилась и послышался чей-то высокий голос. Мельком Ян заметил, как встрепенулись допрашивающие его мужчины, как отчитались едва ли не в один голос и попытались объяснить, почему потенциальный мертвец смеет повышать тон. Похоже, выслушали их без особого энтузиазма.       Кубиш с трудом забрался обратно на стул, пока перед глазами мир пытался собраться в единую, цельную картину и прекратить быть разрозненными кадрами из звуков и размышлений о реальности. Пылала щека, вернулось очередное ощущение противного металлического привкуса, но Ян твердо пытался выстоять перед этим. Не самое страшное, что с ним могут сделать, и даже не самая малая часть той бесчеловечности, что здесь происходит. Вновь загудели несчастные ребра, на которых дубинку не проверил только ленивый гестаповец.       — Оставь это мне, — донёсся до уха разговор немцев. Ян не поднимал голову, любовался столом, на который бы с удовольствием рухнул от бессилия.       — Но…       — Мне действительно нужно повторять ещё раз?       Больше никто не спорил. Надзиратели сменили друг друга, но даже в самом страшном кошмаре Ян не мог представить, кто же теперь будет сидеть перед ним.       — Расскажи всё с момента, когда ты прибыл в Прагу, — холодно приказал обладатель поразительно высокого, едва ли не звонкого голоса. Должно быть, достаточно противно слушать его каждый день, особенно в приказном тоне.       Ян мысленно проклял тот день, когда сел на поезд до этой проклятой тюрьмы. Не было больше сил повторять всё с самого начала. Он рассказал это раза три, если не больше, и, кажется, дважды одному и то же человеку. Они что, все здесь не понимают чешского акцента, но боятся в этом признаться и предпочитают просто меняться время от времени? Именно этот вопрос он и намеревался задать, робко надеясь, что его быстро застрелят или сам уже умрет побыстрее. Но стоило поднять глаза на грозную фигуру перед собой, как Ян лишился дара речи.       На него бесстрастно смотрели заинтересованные глаза цвета ясного неба, о котором Прага, благодаря этому человеку, окончательно забыла. Гейдрих терпеливо ждал ответа, хотя и не сдержал невольную ухмылку от реакции чеха. Похоже, он привык к этому, но наслаждался каждый раз как в первый.       Остолбеневший Ян попытался что-то выдавить из себя, однако лишь беззвучно открыл рот и тут же закрыл. Немой страх полностью окутал его, нацепил на шею верёвку и стянул из-за всех сил, не давая и возможности подумать о чём-то существенном. В голове только вопил какой-то странный внутренний голос, выбравшийся из недр неизвестности. Сердце Кубиша ёкнуло и свалилось в никуда, спасаясь без оглядки. Может быть, он действительно не дышал с минуту, просто уставившись на величественного пражского мясника.       — Предпочитаешь и дальше впустую тратить наше время? — серьёзно спросил Гейдрих, немного склонив голову к плечу. Кубишу почудилось, будто он кожей ощущает на себе исследующий, испытывающий на правду взор протектора.       Казалось, наконец Ян вышел из транса, но лишь для того, чтобы резко выпрямиться (за что тут же проклял себя, увидев, как мерзко усмехнулся немец) и снова зависнуть, не представляя, что же теперь делать.       — П-прошу прощения, — предпринял попытки ответить Кубиш. — Я… Вчера вечером…       — Назови дату.       — Двадцать пятого ноября я прибыл в Прагу поздно ночью, п-потому что с поездом…       — Я знаю, — безразлично бросил Рейнхард, — дальше.       — Меня встретил мой брат, Рудольф Кубиш. Мы как можно быстрее дошли до его квартиры, — Ян сбился и, кашлянув, неуверенно спросил: — Называть адрес?       Гейдрих мельком взглянул на бумаги, распростёртые перед ним, и кивнул. Ян быстро ответил, искренне надеясь, что не спутал номер дома, и, не заметив какой-либо реакции на лице протектора, счёл необходимым продолжил:       — В квартире мы разговаривали о том… — он снова запнулся, потому что до этого повторял «о том, как изменилась Прага». Ляпнул в первый раз, не подумав. Теперь перед ним сидел Гейдрих, довольно наплевательски выслушивающий перепуганного насмерть бывшего офицера. И насколько будет уместно это повторить?       — О чём? — и дурак бы понял: Рейнхарду не нравится тянуть из людей информацию исключительно вопросами.       — О том, как изменилась Прага, — на одном дыхании ответил Ян. — Без всякого подтекста, как обычные жители. Нет, я не имею в виду, что все жители обсуждают это, просто…       — Я прекрасно понял, — сдержанно перебил его Гейдрих. — Что конкретно говорил… — он снова посмотрел в бумаги. Не к чему забивать голову ненужными именами малоуспешных сопротивленцев. Всё равно эти имена канут в лету, и больше никто их не вспомнит, -…Рудольф?       — Ну… — в одну секунду Ян ощутил себя растерянным предателем. И что ему ответить на это? Правду? Никому здесь она не нужна, всё равно закончится этот допрос расстрелом. Тем более, что теперь в дело вмешался этот эталон самовлюбленности и бесчеловечности. А для его брата всё, может быть, уже закончилось. Сердце, бьющееся от страха так быстро, словно желало выскочить из груди и убежать куда подальше, сжалось в маленький жалкий комок. Только сейчас, испытывая на себе взгляд пражского мясника, Ян по-настоящему понял, насколько омерзительно всё на самом деле обстоит и что шанс выбраться отсюда равен нулю. — Он рассказал мне о расстрелах.       Гейдрих даже в лице не изменился, всё так же выжидающе смотрел.       — Обо всём, что происходит в Праге, — заплетающимся языком договорил Ян, чувствуя себя как растопленное масло на сковороде. Бесформенный и безжизненный для немцев продукт, всего лишь носящий человеческое имя.       — И как ты отнёсся к его словам?       Кубиш был готов прямо сейчас застрелиться, лишь бы не мучиться. Разумеется, Гейдриху не нужно было задавать этот вопрос, ответ на него и так известен, но самодовольный мясник должен был полюбоваться своим сломленным творением. Хотя с виду Рейнхард не показывал даже заинтересованности, невыразительный блеск глаз мог выдать его истинные чувства, однако Кубиш уже не мог считывать какие-либо эмоции своего мучителя.       Ян собрал в себе остатки сил и постарался ответить как можно правдоподобней:       — Я не хотел продолжать тот разговор. Слишком устал с дороги, поэтому отправился спать.       Кажется, Рейнхард с трудом сдержался от смеха и чудом обратил его в беззлобную улыбку, от которой у Яна едва ли не дёрнулся глаз. На памяти Гейдриха от ответа уходили и более изящным образом, но это ведь всего лишь перепуганный чех, простительно. Он лениво пролистал папку перед собой, затем поднял недоуменный взгляд на Яна. Тот приготовился к самому худшему.       — Рассказывай дальше, — пояснил Рейнхард, поняв, что самостоятельно чех не сообразит.       Ян охнул и тут же поспешил извиниться.       — Я просто подумал, что… — Гейдрих снова наградил его многозначительным взглядом. — Простите ещё раз, простите. Утром мы встали пораньше, потому что Рудольф хотел провести небольшую… небольшую…       И без того скромные знания (по мнению не слишком уверенного Яна) немецкого языка вдруг выветрились из головы всего лишь из-за одного слова. Всё смешалось, превратилось в густую кашу, которую Ян, находящийся на грани полного отчаяния, был не в состоянии разгрести. Всего за несколько секунд Кубиш лишь чудом позорно не упал со стула и не начал умолять, потому что мир перед глазами содрогнулся и превратился в сумбурную картину начинающего импрессиониста, выделялись только самые яркие оттенки.       — Экскурсию? — подсказал Гейдрих, внимательно наблюдая за попытками чеха взять себя в руки.       Стало ещё душнее, чем было. Яну пришлось вдохнуть и выдохнуть несколько раз, прежде чем он попытался составить слова в предложения.       — Извините, мой немецкий… не очень хороший. Не очень хорош?.. — он слегка мотнул головой, прогоняя странное наваждение, и повторил уверенней: — Я давно не практиковался.       — Ты здесь уже почти десять часов, — спокойно произнёс Гейдрих. — Практики предостаточно.       — Десять часов… — туманно повторил Ян, желающий врезать себе пощечину, но прекрасно знающий, как странно это будет выглядеть. Вдруг в сознании всплыла подсказка мясника. — Да, экскурсия. Он провёл меня по городу, затем мы вернулись в лавку и вечером…       — О чём вы разговаривали всё это время?       Потребовались драгоценные долгие секунды, прежде чем Ян сумел понять вопрос. Время здесь теперь будто замерло, трепеща перед грозным палачом человеческих судеб.       — Рудольф рассказывал о своей жизни… Нет, он не упоминал сопротивление, — быстро проговорил он, как только увидел, как насторожился Гейдрих. — Мы говорили о женщинах, вроде бы. О семье, о бизнесе… Я всё могу попытаться вспомнить дословно, но, пожалуйста, не сейчас.       Как ему только хватило смелости о чем-то попросить у такого человека. Ян боялся даже с мольбой взглянуть на него, предпочитал разглядывать стол, покрытый множественными царапинами и выемками. Страшно думать, каким образом они были оставлены.       — Так значит, ты ещё и бывший офицер, — как гром среди ясного неба прозвучало в комнате. Ян до боли закусил губу.       — Это ничего не меняет, — дрожащим голосом пролепетал он. — Правда, ничего. Я… Я не знал, что мой брат работает на сопротивление. Пожалуйста, поверьте мне!       Гейдрих молча смотрел на него, думая о чём-то, а затем закрыл папку перед собой и сухо, без всяких эмоций ответил, глядя в отчаявшиеся глаза:       — Благодарю за сотрудничество. Приятно хоть из кого-то не выбивать слов, — его взгляд скользнул по Яну. Рейнхард усмехнулся. — Ну, или хотя бы особо в этом не усердствовать.       Не дав Яну и мгновения, чтобы опомнится, Гейдрих вышел из комнаты, оставив оторопевшего чеха наедине с тишиной.       — Боже мой… — прошептал Кубиш, закрывая лицо дрожащими руками. Как жаль, что его просто не расстреляли. Но ведь они наверняка это сделают, да? Он поднял затуманенный взгляд на приоткрытую дверь, за которой слышался негромкий разговор на немецком, но разобрать и слова Ян больше не мог. Уши будто заложило, и теперь Кубиш панически боялся, что всё возобновится снова, а он даже не сможет понять, о чём идёт речь.       Он наклонился вперёд, положил руки на стол, сцепил пальцы в настолько крепкий замок, что те покраснели, и, глядя перед собой, но абсолютно ничего не видя, предпринял попытки хотя бы нормализовать порывистое дыхание. Должно быть, со стороны он выглядел крайне занимательно, этакий приехавший ненадолго цирк в составе из двух братьев. От осознания, что где-то там, в недрах пыточной, едва дышит Рудольф, Яну захотелось выть от отчаяния. Лишь чудом он напомнил себе, что ничего не знает наверняка. Надеяться ведь никогда не поздно.

***

      Яна бросили в камеру через четверть часа после ухода Гейдриха. Никто больше не говорил с ним, просто подхватили под руки и, подобно мешку картошки, отволокли куда следует. Кубиш и не подумал проявить хоть какую-то активность. Опустошённый и бессильный, он мечтал лишь заснуть и больше никогда не приходить в себя. Хотя, конечно, нацисты не будут так благосклонны и не снизойдут до умиротворенной смерти, слишком уж любят пытки и показные расстрелы.       Как бы то ни было, первая мечта Яна сбылась. После того, как его швырнули на бетонный пол, Кубиш тщетно попытался отползти подальше и устроиться так, чтобы боль ощущалась не так остро. Впрочем, тело ныло и горело в любом положении, поэтому Ян провалился в сон без лишних «удобств», прекрасно чувствуя каждый свежий синяк и ушиб на теле.       Неизвестно, как долго ему удалось пробыть в одиночестве. Удивительно для Яна осталось лишь то, что когда дверь камеры открылась, никто не выстрелил. Сначала он подумал, что это сон, и только через мгновение понял, что ужасный реальный мир снова беспощадно вторгается в его измученную жизнь. Послышалась немецкая речь, и, как по приказу, Кубиш неспешно открыл заспанные глаза. В ту же секунду в его лицо прилетели какие-то бумажки в жёстком переплете, что ускорило исчезновение сонливости.       — Тебя отпускают, — фыркнул немец не без основательной доли отвращения. Ян с трудом сел, дрожащими пальцами взял кинутые в него документы. Паспорт и ещё какие-то бумаги, содержание которых он был не в состоянии сейчас читать. — Так что поднимайся.       — Как отпускают? — не поверил он словам нациста. С чего бы это вдруг? Кто принял решение? Зачем? Ян слегка мотнул раскалывающейся от боли головой. В проклятой темнице было так же душно, как и в камере допроса. Неудивительно, что от таких условий можно сдохнуть раньше, чем притащатся гестаповцы со своими кулаками и дубинками.       — Сам удивлен, но так уж решил рейхспротектор. Тебе повезло, — небрежно бросил немец.       Несколько секунд Ян тупо смотрел на стоявшего перед собой человека, пытаясь вспомнить ещё одного человека с фамилией Гейдрих, ведь не мог тот самый дьявол, беспощадно душащий Прагу, сойти на милость. Но, разумеется, никого больше Кубиш не вспомнил. Тогда, поборов лёгкое смятение, он осмелился спросить:       — А что насчёт моего брата? Его зовут Рудольф.       Немец лишь безразлично пожал плечами, а сердце Яна, каким-то образом всё же надеявшегося на лучшее, обдало горестью и разочарованием.       — Должно быть, расстреляли с утра, как и всех прочих. Поднимайся уже!       — Можно забрать тело? — выпалил первый пришедший на ум вопрос Ян, рассудок которого затуманился от нахлынувшего отчаяния.       — Вы, чехи, такие безнадёжные идиоты. Их сжигают, — Кубиш и вовсе погрузился в совсем иное измерение, откуда реагировать на реальный мир было не так уж и просто, но его состояние никоим образом не волновало нациста. — Ты собираешься валить к себе или обязательно тебя застрелить?       Ян толком и не понял, как развивались дальнейшие события. Держа в руках заветные документы, он шёл куда-то с сопровождающим его немцем и думал о том, что всего лишь два дня назад жизнь была совсем другой. Не было в ней такого обилия нацистов, не предвещалось короткой встречи с главной бедой Чехии, Рудольф по-прежнему опускал неуместные шуточки и патриотичные речи, иначе говоря, просто был живым. А теперь Ян брёл по коридору какого-то подземелья в окружении оккупантов и отчаянно не понимал, в какой момент всё пошло не так. Почему водоворот закрутился так быстро? И почему именно он должен был в него угодить?       — Эй, ты вообще слушаешь? — лёгкий толчок в бок, и Ян, едва не упав, уставился на недовольного нациста. Тот вопросительно поднял бровь. — Ну?       — Что? — невинно спросил Кубиш.       — Ох, чёрт, — закатил глаза немец. Было видно, как он с трудом сдерживает самые отборные ругательства. — Говорю, что тебе запрещено покидать город. Ясно? Иначе окажешься на том свете вместе с братом.       До конца не осознавая сказанное, Ян несмело кивнул, скромно понадеявшись, что сумел перевести всё правильно. Уже в следующее мгновение в затуманенном разуме мелькнули зачатки здравых вопросов, но слабые ростки не сумели превратиться во что-то большее в буре отчаянной пустоты и непонимания. Кубиш смутно представлял, что теперь ему делать в Праге. Что теперь в принципе делать. Но в тот момент он даже не подумал об этом всерьёз. Разве всё, что сейчас творится, действительно происходит с ним?       Немец ещё о чём-то говорил, но, судя по всему, не особо важном, потому что ни разу за весь монолог даже не взглянул на бледного чеха, с трудом волочившего ноги по земле. Ян бесцельно скользил взглядом по всему, что только мог увидеть, и всё громче в голове звучала громогласная, ужасающая мысль: происходящее — какая-то нелепая шутка. Сейчас его снова схватят и швырнут в комнату допроса, предварительно щедро наградив новыми побоями. Кубиш ждал этого, время от времени оборачивался, мельком поглядывал на нацистов, которых он проходил вместе с болтающим немцем, всё ожидая, кто же бросится первым. А на деле происходило ровным счётом ничего. Никто даже не смотрел в его сторону. Кого интересует очередной будущий труп? Или, может, им просто не до размышлений о жизни чеха. Ян понимал, что в голове мелькают совершенно бредовые мысли, однако оставить их не мог. Они набросились на него, беспощадно вцепились в рассудок. Он осознал, что действительно с трудом воспринимает мир с того самого момента, когда за Гейдрихом закрылась тяжёлая дверь.       Когда в глаза ударили ослепительные лучи осеннего солнца, на какое-то время Кубиш вновь забылся в происходящем. Только очередное грубое прикосновение немца вернуло его в реальность. Ян отшатнулся, мотнул гудящей от колкой боли головой.       — Прибыли, — сухо изрёк нацист, указывая на дверь. — Покажешь вот это, — он ткнул пальцем в один из листков в руках Кубиша, — и свободен.       — Кому показать? — растерянно спросил Ян, воззрившись на проводника с искренним недоумением.       Тот лишь тяжело вздохнул, видимо, в который раз подумав о том, какие же всё-таки чехи беспомощные.       — За дверь выйдешь и разберёшься, — кратко ответил он. — Удачной жизни, везунчик.       Уж очень хотелось спросить, почему именно «везунчик», но Ян сдержался. Может быть, он просто неправильно услышал последнее слово, не так его перевёл. В любом случае, погоды это не делало, а вот уверенность Яна в своих знаниях подрывало.       Отмахнувшись от ненужных мыслей, Кубиш тщетно попытался сосредоточиться на важной миссии: дойти до дома. Отчего-то теперь это казалось невыполнимым. Лучше бы просто не проснуться, чем превратиться в тень самого себя буквально за несколько часов.       Он сделал так, как сказал ему немец. Вышел на белый свет, отдал какую-то бумагу стоявшему с оружием человеку. Тот внимательно взглянул на неё, затем с удивлением на полуживого Яна.       — Поздравляю, Кубиш, — ухмыльнулся немец и протянул лист обратно. — Оставь на память.       Не задавая лишних вопросов, Ян послушно взял бумагу. Почему все здесь смотрят на него так, будто увидели мерзкое, но везучее привидение? Почему поздравляют? Голова гудела всё сильнее, по-прежнему купалось в небытие сознание, тем самым оказывая услугу своему обладателю. Лучше Яну добраться до относительно безопасного, безлюдного места, чем сорваться на глазах у немцев или и без того запуганных чехов.       Бредя по дорогам Праги, он смотрел себе под ноги, хотя на деле ничего не видел. Только вдалеке от ужасного места, из которого его так внезапно освободили, Ян действительно осознал, почему его назвали везунчиком. Кто-нибудь ещё выбирается живым оттуда? Насколько он знал, обычно это получалось у предателей, доносчиков. И кто же он теперь в этой тонкой паутине лжи?       Холод пробежал по спине, когда Кубиш подумал, будто что-то ляпнул против брата. Он тщетно попытался вспомнить хоть один прецедент к этому, но память безнадежно развела руками. Неужели он действительно один из доносчиков?       Пронёсшаяся мимо него машина обдала его дождевой водой из мутной лужи, но Ян даже не обратил на это внимания. Слишком глубоко забрёл в размышлениях, и не было времени беспокоиться о грязных, пыльных штанах и настолько же «чистом», порванном пиджаке.       Его брат умер. Как гром среди ясного неба пришло запоздалое осознание. Умер и, возможно, из-за него. На подкашивающихся ногах Ян сумел добраться до дома. Ему несказанно повезло, что парадная оказалась открыта, иначе бы свалился прямо перед ней, не в силах больше стоять. С квартирой брата история обстояла несколько иначе. Входная дверь была приоткрыта. Неудивительно, ведь гестаповцы наверняка перевернули всех вверх дном в поисках хоть каких-то мнимых доказательств вины или… да кто знает, что им нужно. В любом случае, придется покупать замок или новую дверь.       Ян протянул вперёд руку, намереваясь толкнуть ныне бесполезный кусок дерева, но замер, просто вглядываясь в небольшую щёлку, через которую были видны какие-то разбросанные вещи. Нет, у него не было сил зайти туда сейчас. Он прислонился спиной к стене, чувствуя, как снова сбивается дыхание, и съехал вниз, наконец позволив себе прекратить строить из себя человека, способного выдержать всё молча. С губ сорвался невольный всхлип, но Ян будто не обратил внимания на это. Его взгляд блуждал по выцветшей краске стен, а в мыслях кружили роем жалящие вопросы, ответы на которые никто не в силах был дать. Ян не знал, кем теперь должен себя считать. Не знал, кем является сейчас. И тем более был без понятия, где найти силы, чтобы заползти внутрь квартиры.       — Эй, тебя Ян зовут? — послушался женский голос откуда-то с лестницы. Кубиш медленно повернул голову, но не сразу заметил тонкий силуэт, облокотившийся на перила. Молодая девушка, бог весть сколько его рассматривавшая, осторожно помахала рукой.       — Верно?       Ян попытался повторить её жест, однако рука была как ватная и не желала как следует подниматься.       — Я Тереза, — представилась девушка и спустилась на первый этаж. Судя по её взволнованному голосу, Кубиш выглядел как забитый кот, от которого шарахается большинство, но кто-то особенно добрый всё же решается подойти ближе.       — Приятно познакомиться, — безразлично пролепетал Ян, вновь уставившись в стену.       В болевшей голове продолжало с надрывом звучать: «Доносчик».       — Не обманывай, — внезапно приветливый, дружелюбный тон сменился на серьёзный, едва ли не жёсткий и требовательный. Тереза подошла к нему ближе, слегка наклонилась. — Ты плачешь?       — Что? Нет, я просто… — Кубиш провёл пальцами по мокрым щекам и от удивления замолчал. Он даже и не заметил этого, уставился на влажные пальцы так, будто впервые их видел.       Тереза присела перед ним, осторожно взяла за руку, и, глядя в изумлённые глаза, осторожно и мягко поинтересовалась:       — Тебя ведь зовут Ян, правда? — получив в ответ кивок, она продолжила, немного помедлив. — Что случилось? Где Рудольф?       Если бы только Кубиш мог ей ответить. Вопрос будто выбил из него остатки самообладания, способность размышлять хоть с какой-то скоростью. Тяжёлый гул накрыл его своим плотным куполом, оградил от реальности прямо как в ту секунду, когда небрежный человек в форме равнодушно пожал плечами. «Должно быть, расстреляли с утра, как и всех прочих», — повторилось эхом и сошло на робкий шёпот, пробивающий до глубины отрицающей действительность души.       Всё же выдавить из себя что-то надо было. Подстёгиваемый высвободившейся на свободу болью, Ян молча протянул бумажку, благодаря которой его выпустили, и невольно поднял взгляд на незнакомку, наблюдая за тем, как менялось её выражение лица. Сначала она нахмурилась, внимательно вчитываясь в написанное и пытаясь разобрать немецкий язык, а затем перевела оторопевшие глаза на Яна. Тот зачем-то покачал головой, вновь предпочёл смотреть на свои дрожащие пальцы.       — Рудольфу… не повезло? — как можно более тактично постаралась спросить она. Ответ был очевиден. Беда лишь в том, что Ян даже не услышал вопроса. На какую-то долю секунды он мысленно оказался не здесь, в совершенно другом времени, где небо казалось выше и могущественней, а люди добрее и безобиднее. Всего лишь на доли секунды, прежде чем с головой окунуться обратно во взрослый мир унижений и привилегий. — О, боже, мне так жаль. Я… Я могу чем-нибудь помочь?       — Просто дай мне посидеть здесь, — тихо произнёс Кубиш.       — Не думаю, что сидеть в коридоре хорошая идея, — выразила она свои сомнения, но, не получив никакой реакции, лишь пожала плечами. — Ла-а-адно… Что скажешь, если я сбегаю за стаканом воды, а лучше чего-нибудь крепкого? Это, конечно, мало поможет, но… — Тереза тяжело вздохнула. — Да чего я перед тобой распинаюсь?       Она быстро помчалась наверх, а Ян согнул ноги и уткнулся носом в колени, не желая ни существовать, ни думать. Какая жалость, что волей судьбы ему приходилось делать и то, и другое. Его брат погиб, и что теперь будет дальше? Плечи задрожали, по щекам вновь потекли слёзы, оставляющие за собой солёные дорожки, из горла вырвался странный надорванный звук, напоминающий подобие приглушённого отчаянного воя. Кубиш позволил себе утонуть в море захлёстывающих эмоций, чтобы больше не слышать и не видеть грубую реальность. И он совершенно забылся в море иллюзий.       Кто-то роптал над ним, осторожно касался, но Ян дёргался, как от огня, и нежеланные прикосновения исчезали. Вскоре прекратились и попытки достучаться до отчаявшегося чеха. Всё сникло, превратилось в серость, подобно всей Праге, надевшей траурный наряд на много лет. Мир сошёл с ума или люди его свели? Кубиш вцепился пальцами в волосы, закусил губу, пытаясь хоть физической болью заглушить то, что рвало его душу снова и снова без остановки. Нельзя было бесконечно сидеть под дверью и биться в паутине собственных нервов. Хотя, похоже, что именно столько там Ян и просидел в нелепой попытке совладать с собой.       Когда он решился поднять голову, то безумно был рад, не увидев нигде Терезы. Продолжать говорить с кем-то представлялось ему невыносимой пыткой. Ян с трудом приподнялся и, рукой наткнувшись на оставленную подле него бутылку, особо не задумываясь, взял её. Лишним не будет. Даже скорее наоборот, очень полезным. Чуть позже он решится проползти по лестнице на второй этаж и отблагодарить соседку, но явно не сейчас.       Набрав в грудь побольше воздуха, Кубиш толкнул дверь и, не думая ни о чём, быстро зашёл внутрь.