Between

Просыпаюсь резко, как от удара — такое случается, когда во сне падаешь в пропасть и вот-вот приземлишься. Вместо привычных стерильно-белых стен я вижу темные обои, больше похожие на шелк, и ослепительно синий потолок — он словно ночное небо, правда, будто бы настоящее ночное небо над головой. Пугающе реально. — Придется потерпеть. Прислушиваюсь к ощущениям и медленно осознаю, что лежу на спине совершенно беспомощно. Голос снова просит потерпеть, называя меня по имени, льется в мозг сладким нектаром — тягучий и властный, глубокий и насыщенный, как свежесваренный кофе в турке. Такой кофе, как мне доводилось пить только у… — Ганнибал, — шепчу надрывно, не смея повернуть голову, — вдруг этот голос опять звучит только во мне, вдруг он — лишь мысль, проекция воспоминаний на реальность, вдруг он бесплотен, вдруг — мираж, как моя галлюцинация… или не галлюцинация? Только теперь я начинаю чувствовать боль. Болит все — болит голова, болит тело. Стискиваю зубы и всё-таки решаюсь… …смотрю на него в упор. Он сидит в кресле рядом, рука его совсем близко к моей. Хочется накрыть ладонью длинные пальцы, но сил на это простое движение нет — все они уходят на единственное в своём роде осознание… — Ганнибал… — повторяю, чувствуя, как сухо во рту, как едва двигается одеревеневший язык. Он слегка улыбается, почти незаметно. — Будет больно. Антибиотики у нас есть. Обезболивающих почти нет. — Ганнибал… — произношу безотчетно, не в силах оторвать взгляда. Не представляю даже, насколько глупо выгляжу сейчас… — Уилл? Он называет мое имя совсем как… совсем как в моем сне. Или… Я уже ни в чем не уверен. — Ты… Ты жив. Кажется, он теперь точно улыбается мне в ответ. — Как и ты. Я молчу, и он молчит тоже. Не знаю, каких слов он от меня ждет, но в моей голове вертится всего один вопрос, который ужасно хочется озвучить, потому что я не в силах более держать его в себе. — Почему ты жив? Я помню, я очень хорошо помню, как год назад океан забрал его у меня. Как кровь мешалась с солёной водой на берегу, кружась завихрениями в маленьких лужицах между камнями. Как я прижимался к его груди без возможности отпустить, разжать сведённые судорогой пальцы, мертвой хваткой вцепившись в мокрую ткань, как слушал, ловил дыхание, пытался различить ритм сердца. И его не было. И все, что есть прекрасного в мире, умерло вместе с ним. — Разве ты не рад мне? Его вопрос кажется издёвкой, но я знаю, что это не так. И он знает. — Я думал, что… Не могу договорить. После океана было многое — и одновременно ничего. Я помню стерильную белизну стен, улыбки людей в белых халатах, белоснежность пахнущего лекарствами постельного белья, все белое, белое, белое, и среди этого моё безучастное лицо — оно глядело на меня из зеркала, как неподвижная маска. Весь мир был белым… — Уилл. Все хорошо. Мы живы. Если не умрем от заражения крови. Тело снова прошивает боль — это чувствуется так, будто сотни длинных острых игл протыкают кожу, мышцы, внутренние органы. С трудом поднимаю руку — левую, потому что правой не пошевелить совсем, — ощупываю лицо, трогаю щеку — кажется, в нее всадили нож… Я помню смутно. И так же смутно помню, как меня укладывали в больничную постель и говорили, что его нет. Я не верил. Ни единому слову не верил, цеплялся за фантом, который маячил перед глазами, — острые черты лица, гладко причесанные волосы, руки с длинными пальцами — такие могли быть у лучшего пианиста в мире. И галстук. Проклятый фрактальный галстук. Фантомные боли бывают не только в утраченных конечностях, как оказалось. И меня убедили, почти убедили в… Ключевое слово — «почти». Потому что когда его смерть врезали в мою голову достаточно глубоко, я решил, что жить больше незачем. Просто нет смысла. Меня откачивали долго, как потом выяснилось. Сознание цеплялось за то, что у меня хотели забрать. За то, что почти удалось забрать. Сознание отчаянно желало его… После этого я помню ещё меньше. Он говорил, что однажды, когда все закончится, когда его старый мир разрушится безвозвратно, он станет жить в своей памяти. Во дворце памяти — он это так называл. Я спросил тогда, будет ли он там счастлив — и он не ответил. Со мной всё вышло так же. В своём дворце я счастлив не был — мне просто было спокойно. Я не думал, ни о чем не думал, только сидел рядом с ним и слушал его дыхание, не смея нарушить, не смея сказать ни слова. Мне было все равно, что даже дворцом это назвать нельзя — рыбацкая хижина, не больше… А сейчас всё вернулось на год назад. Будто время отмотали, как леску на катушке, ровно к тому моменту, когда мы падаем, падаем, летим с обрыва, и нас встречает океан, укрывая в своих объятиях. К моменту, когда все началось. И закончилось. Я чувствую, я почти вижу, как два мира сливаются во мне: в одном — ослепительная белизна и больничная койка, в другом — прекрасный он и прекрасная боль. Наша общая. «Ты не будешь знать, какой из них настоящий». Он смотрит на меня, склоняется, касается губами лба, откинув пропитанные солью волосы, и его дыхание на коже действует как обезболивающее. Смотрю ему в глаза, не отрываясь, не могу насмотреться. Я так долго не видел его лица… Два мира замирают передо мной, и я стою между ними, словно выбирая, какую дверь открыть, словно пытаясь различить в них единственную настоящую. Но так ли мне хочется настоящую?.. Он все знает. Он всегда все знает. Не отвожу от него взгляда — мне страшно, что, если я хотя бы моргну, он исчезнет, будто и не было, растворится в памяти. Мне страшно, что океан вернёт себе принадлежащее по праву. — Что реально, — шепчу тихо, потому что не знаю, хочу ли, чтобы он услышал, — психбольница или ты? И он говорит: ты уже сам все знаешь. А потом: Уилл. Уилл. Выбирай же. Выбирай свой собственный мир. Я наконец закрываю глаза — под веками щиплет, потому что я не моргал… сколько? Все это время, похоже. Я чувствую, как его рука накрывает мою, чувствую, как болят раны, чувствую, как из меня утекают воспоминания о белой вечности без него. …За нами придут — Джек обязательно устроит погоню. Я это знаю. Ты знаешь. Но теперь у нас есть все время мира — пусть не здесь, но во дворце памяти точно.